au revoir

Время не лечит — всё это пустая брехня. Оно лишь муторно тянется, оставляя неприятный осадок, подобно смоле, оседающей на лёгких от никотина. Не исчезнет, хоть упейся алкоголем, хоть сгинь в наркотиках, не растворится эта дрянь по щучьему велению. Битый час Накахара сидел на крыше местной высотки, то и дело засоряя её бычками. Ну не выветривается, не перебивается одна злосчастная мысль никакой другой. Смеркалось. Пачка сигарет кончается, но противным уму рассуждениям нет и края. Очередная совместная миссия, да плевал он на неё. Да, конечно. В этом не может быть толка, но почему-то ехидная улыбка и переполненный спесью взгляд карих глаз не отпускают волнения. Терзают, впиваясь гарротой в шею и не пропуская кислород в лёгкие. Убейся. Убейся сам или убей его, иных выходов не предоставлено. Что мог значить тот жест, какой смысл имели те фразы — не думай, не поддавайся, не калечь себя. Накахара безустанно повторяет себе три этих установки, жаль, безрезультатно. Теряясь в собственном психозе он кидает очередной бычок и уже готовится прыгать к чёртовой матери, ведь снова слышит этот драный голос. Ненависть кипит в одном бульоне с гораздо более непонятными ему чувствами. Осознавать страшно, убежать невозможно. Так и сейчас — не денешься даже в прыжке с небоскреба от этого бинтованного чуда, ведь он с охотой полетит следом. — Что же, — едва начал Дазай, подойдя к напарнику, как тут же оказался перебитым. Не верит Чуя в столь нелепые совпадения — паршивец наверняка выслеживал его ещё до посещения крыши. — Исчезни с глаз моих, скумбрия треклятая, — грубо и не глядя отозвался мафиози. — Хоть бы мусор за собой убрал, экология спасибо за пепел не скажет. — Самый умный, пойди да убери. Чего припёрся? — Беспокоюсь о любимом напарнике, а он шлёт меня куда подальше, — Осаму подсел к Чуе, — досадно, не находишь? — Нахуй не сдалась мне твоя плешивая забота, проваливай, альтруист недоделанный. Злоба бурлит, челюсть изрядно напряглась в попытках сдержать гнев. Знает ведь, что не прогонит. Дазай ловко увернулся от ожидаемого удара — кто, если не он знает наизусть все приемы Чуи? — но последующее напрочь выбило рыжего из колеи. — Прости, — негромко произнёс Осаму. Соображать Накахара не успевал: за что тому просить прощение? За то, что сказал, что сделал, или что намерен сделать? Чуя не в замешательстве. Он оцепенел, ведь звучал этот ублюдок на редкость искренне, что ему не свойственно. — Не мозоль мне глаза, бога ради, оставь меня, Осаму, — совершенно невпопад было его появление здесь и сейчас, когда буря в душе не то что не стихла, а переживает самый пик. Его поступки, жесты — Накахара до смерти устал пытаться найти верную трактовку этому всему. Выдохся, изнеможён. — Даже ты не питаешь ко мне той степени ненависть, что я к себе, поверь. Не переплюнешь. — Весьма холодным тоном процедил Осаму. Смеяться перехотелось. — Лишь одно прошу усвоить: я тоже напуган. — О чём т.. Не в этой жизни Накахара мог предположить, как его перебьет раздражающий напарник. Он нередко наблюдал подобные сцены в ванильных кино, но чёрт, не с ним, не с ними, не сейчас Чуя грезил о таком. Не в этой грёбаной жизни. Губы Дазая накрыли слишком внезапно, чтобы успеть осознать. Прижатый его телом Чуя лишился связи с разумом. Уже видит и почти ощущает болезненность будущих сожалений о своих действиях, но вопреки рассудку поддаётся, плевав на внутренние запреты. Страстно отвечает на горячий поцелуй, расслабившись в освобождении от оков «нельзя» и «не допускай». Да, будет жалеть. Разумеется, не придёт в итоге даже к иллюзии счастья. Но целует, как перед самой смертью. Никто не говорил, что больно не будет. И всё равно хочется забыться хотя бы в эти краткие мгновения абсурда. Руки Осаму блуждали по телу Накахары, с каждой секундой набирая темп. Парень осмелел и словно бы пытался успеть насладиться им всем, пока трезвость не настигла ума. Ох уж этот поганец, что не вылазит из снов и повседневных мыслей. Сплошное наказание, будто небесная кара за свой образ жизни. Наказание, которое не забудется, сколько не проживи. — Прости. — Вновь повторил Осаму, нехотя оторвав губы. — Я бы мог попросить забыть, но знаю, что чудом это не исполнится. Мог бы попробовать объясниться. И в своих чувствах, и в буйных мыслях. Но ты знаешь, что значит моё «бы». То, что в действительности это невозможно. Я не умею говорить, я не умею чувствовать правильно, не причиняя этим боль. Именно поэтому я пожизненно глушу любые отголоски этого дерьма в душе. А сейчас… Я выдохся. И да, я противен себе за всё то, что делаю и готов сделать. Во всей мере осознаю масштабы боли, которую причиню и уже причинил тебе, но мне не остается ничего, кроме как просить прощения, которое не ожидаю, ведь не достоин получить. Повторю ещё раз: прости. В их последнем поцелуе чувство горечи не было возможно измерить ничем. «Прости. Прощай» — набатом отбивалось в ушах. Три года. Столько живёт любовь, говорят? За все прошедшие три года Накахара ни разу не увидел, даже мельком не пересёкся с ним после — словно исчез, растворился в небытие. Но почему-то сердце не отпускало ублюдка, что так глубоко в него забрался. Три года. А он всё ходит, как полнейший дурак, на ту проклятую крышу, да смакует такие же сигареты, что и в те незабвенные сумерки.