Спаси меня своей любовью

Ставрогин стоит с верёвкой в руках. Предсметрная записка, сухая и содержащая всего лишь из пару слов, лежит на столе. Но почему же его тело так парализовало, и он не может сделать этот шаг? Может быть, он и хочет, боясь этого, но хочет прекратить нестерпимо безумные мучения, но вот только бесы его не пускают. Ох, Тихон, этот чёртов психолог… «Нет, нет, не могу называть его психологом… Разгадал он меня, предугадал, знал, что я уйду от него и покончу с собой... Ненавижу, когда предугадывают мои действия… — мысль в его голове на мгновение останавливается, словно бы спотыкается, а потом с озлоблением продолжает свой путь, — борюсь с тобой, бес проклятый, впервые борюсь…». На мраморно белом лице, стрильно чистым в своём хладнокровии, трескается зловещая улыбка, точно насильно кто-то потянул за края блеклых губ. Живые голубые глаза медленно уводят взгляд в окно, на небо, безоблачное и беззаботное, свободное и недоступное, а потому давящее своим умпрёком — верно, за то, что он, весь погрязший в грехе, смотрит на эту невинную чистоту и содрагается внутренне — на Николая. Он чувствует это. Его придавливают к земле. «Где же твоё наивное любопытство, Ставрогин?» — слышит он в эхо в своём расколотом сознании. — Что ты такое. что ты говоришь? — слабым, глухим звуком слетает с губ Николая, он медленно опускает на пол, рука с верёкой безжиненно падает рядом, а другая вцепливается в смольного оттенка чёрные густые волосы, растрёпанные совершенно, без блеска его привычной укладки. Торчашие во все стороны пряди спадают и на лицо. Безумных смех, хрипло вырвавшийся из груди, неожиданно поражает слух Ставрогина. «Тебе всегда было интересно, что будет, когда ты упадёшь настолько низко, что взлететь обратно ты уже не сможешь. Нарушишь все законы физики, когда мяч от сильного удара взмывает вверх выше… выше… А ты так не сможешь.» — Я хотел… на что я способен? На что я способен, черт побери! Где пределы моей власти?! — его грудь раздирается хрипящим стоном, пальцы больно впиваются в лицо. «Есть души, в которые до рождения вложена сила, но именно такие души — лакомый кусочек для искушения. Тебе, именно тебе были даны такие силы! Ты был ангелом, ты сочувствовал, сострадал, ты был слаб, ты должен был пойти по божественному пути… Что ты с собой сделал?» — Это они… Всё они… бесы… бес… «Ты знаешь. Вспомни. Ты устал от этого.» Сейчас, в это мгновение, страшное, роковое, но безумно приятное до удорманивания, блаженное в своём страдании, Николай Всеволодович не понимает, что с ним, где он, он ли это вообще. Его некчёмное детство, его слабость и мягкость, смущение, его ночные слезы и подушку, рядом — вздохи Степана Трофимовича о его матушке, одна жалость, сочувствие и боль. — Это был… другой человек… я его не знаю. Я хотел помочь. Я думал, так правильно, так должно быть, Господи! Я когда-то был тем, кто умеет любить, но я… чувствовал себя слабым, потом случилось это… — безумный лепет шёпота шевелится на обкусанных губах. Должно быть, он совсем сошёл с ума, и теперь он это признаёт, он взаперти своего сознания. А выход там — один шаг, и секунда боли. Но Николай Всеволодович закрывает глаза. В его голове с противным треском сжимаются воспоминания. — Я не просил этой силы… «За твою душу была борьба. Ты поддался разврату в Петербурге, впустил в свою душу беса. Сначала он шалил, это были мелкие, низкие пакости, это были пьянство, драки, все клоаки Петербурга и его дрянь. О, этот бес тянул всё, и вам было весело. А ещё тебе было интересно. Любопытно. Ты игрался с ним, испытывая и испытывая. Но где же это треклятое удовольствие? Это удовлетворение, за которым ты гнался, как умалишённый, в каждом своём действии, падая в новый грех?» — Я не получал… Нигде, черт побери, никогда! Я падал всё ниже и ниже, думал, может, хоть на самом дне я получу удовольствие… Хоть что-то за всё то, что я делаю, — Ставрогина трясёт словно бы в приступе нездоровой лихорадки. «Безнаказанность. За всё, что бы ты ни делал, ты не получал наказания. Тебе всё сходило с рук. У тебя никогда не было грани. Ты не повзрослел, чтобы осознавать, что ты делаешь. Всё твоё величие, твоя маска, артстократичность, сумасшедшая мания к тебе абсолютно у всех — это бесы. Чем ты явственнее понимал, что бес разъедает твою душу, чем ты больше не хотел её потерять, тем сам бес становился сильнее, брал власть над тобой. Но ты не боролся, а всё ждал. Ты бы никогда не принял помощи, твоя гордыня помешала бы. Ставрогин бы не простил Тихону помощи, но в тебе есть то, что тянется к спасению. Это глубоко внутри, то, что ты прячешь. И это совсем уже не тот Ставрогин… А Ставрогин ли вообще, которого знают все? У тебя был шанс спастись, но тебя не хватило… Чего тебе не хватило?» — Я не знаю, о чём ты говоришь. Я всегда уповал перед собственной мерзостью, — Николай Всеволодович замирает, точно бы его пронзило стрелой с ядовитым наконечником, и смертоносное снадобье пропитывает каждый нерв тела, заставляя замереть в ожидании последнего болезненного импульса. — Веры… Веры мне не хватило. Я, может, и ждал, а Он не помог. Бессознательные ощущения вихрем вьются в больной голове, которая кружится и вызывает у Николая Всеволодича самые отвратительные рвотные позывы. А ещё лучше упасть бы от слабости без чувств, и чтобы ничего и никто не трогал. Но он знает, что от него ждут новых откровений, требуя вывернуть наизнанку всё, что только ни есть внутри. — Мне свободы… свободы не хватило. Я не мог верить в Бога, но чувствовал беса. Умнейший человек тот, кто не верует ни во что. Во мне этого нет. С каждым словом, вымученно вылетавшим из груди, внутри Николая Всеволодича что-то трескается. «Ты хотел спасти её, свою покойную жену. Какой-то частью себя. Твой брак с Лебядкиной — твоё испытание, точнее, твоей души. У тебя не было понимания грани дозволенности, и ты не осозновал, что значит в обществе жениться на полоумной. Но ты знал, что она в большей степени сумасшедшая, чем ты. Ты знал, что она — свет, она — мученица, и ты можешь её забрать из того ада, в котором она находится. Ты мог ей сострадать, и это чувство тебя бы спасло, ты бы взашей выгнал беса, но ты сдался. Она была сильнее тебя, ты для неё был ангелом, добрым, светлым, православным князей, но не выдержал святости, лучяшейся от неё, от бедной Марьи. Бес, который ушёл из тебя, привёл с собой ещё семерых, и имя им — легион. Ты потух. Точно лампочка перегорела. Двери захлопнулись. Она стала грузом для тебя, потому что ты понимал, что жизнь с тобой — это такое же для неё мучение. И для тебя мучение. Ты её не спас, а её святое сумасшествие вновь и вновь напоминало, что бес перетянул одеяло на себя, и погибаете вы теперь оба. Ты не сделал её счастливой. Единственный шанс закончить всё это — убить её. И её убил Верховенский» — Я боялся Марью Тимофеевну. Так точно и было, — нервная тихая полуживая усмешка трогает тонкие губы. «В один момент ты понял, что игры закончились. Впереди — существование один на один с этими бесами. Всё, к чему бы ты ни прикоснулся, ты убивал, даже если хотел спасти. Матрёша…» — Нет… не смей! — страх волной накатывает на Ставрогина, он шатается в сторону и чуть не падает, обеими руками до боли вцепившись в лицо. Бесконечная, непомерная боль сдавливает груд, дышать становится тяжёлое, а лёгкие по ощущениями превратились в тернистые кусты, из-за которых каждый рваный вздох — мука. «Это было великое искушение. И ты мог бы спасти эту страдающую душу. Но ты вновь убил всё божественное. И в себе так же покончил с этим. Мучал её, идя на поводу греха. Все эти мелкие пакости, которые ты ей устраивал. Тобой руководили безответственные намерения, сможешь ли ты устоять? Победить в последний момент и оказаться сильнее? Было ведь интересно, что такое самоубийство? Тебе надо было узнать, почему нельзя? Ты с омерзительным наслаждением ждал, пока она сделает этот шаг, хотел увидеть плоды своего падения. Когда у тебя была возможность всё прекратить, просто остановить бедное дитя — что ты сделал? Задушил в себе последнюю надежду исцелить себя. Вместе с ней ты безвозвратно погубил и себя. И тогда бес понял, что окончательно овладел твоей душой». — Когда я был у Тихона… я чувствовал, я почти дотянулся до света, я плакал, но я был чертовски горд, чтобы ответить на протянутую руку, — одна-единственная искра надежды светит для Ставрогина в этой фразе. Стало быть, есть рецепт для искупления… » Бесы поняли, что вот-вот могут потерять тебя. Тобой опять овладел тот бесовской Ставрогин. Не ты пошёл на этот шаг, а бесы, как за поводок, потянули тебя. Ты — игрушка в их когтях, это не ты делаешь, это те, кто в тебе сидят. Ты не думаешь уже и не веришь, а безвольно тянешься за это верёвку, которая вот-вот затянется вокруг твоей шеи. Ты им нужен сейчас, именно сейчас, в этот лакомый момент, когда ты понял, что можешь победить. Но усталость в тебе так сильна, что тебе не хватило сил. Ты, мёртвый внутри, мог стать живым, но этого бесам не надо, и они решили сделать последний шаг и забрать тебя к себе». — Я не хочу, я боюсь… Я хочу… жить? Что ты такое? «Совесть» — Что? «Глас божий» Ставрогин больше ничего не слышит. Однако и не приходит в себя. Только точно трескается холодная маска дьяволски красивого аристократа. Свет глаз вдруг становится совсем ярким и проникает в каждую черту бледного лица. Да, шанс есть, есть возможность вытащить свою душу! «Боже мой, покажите мне Бога, и я в него поверю. Покажи хотя бы его чудеса, и я вам поверю!» — в миг оживляется Ставрогин. Чувствует, что может сейчас дышать. Он знает, что самое страшное — это ложная надежда, а ведь именно это может с ним сейчас случиться. Впрочем, у него есть только один выход — Тихон. *** В маленькой келье спокойно. Через крохотное окошко тихонько пробивается тихий солнечный свет, обволакивая ласково всё пространство комнаты. Пожилой мужчина наслаждается умиротворением, лёжа на узкой кровати. Однако он знает, что ему следует чего-то ждать. Или кого-то. Но он не волнуется, понимает, что случится так, как рассудит Он. Его спокойствие нарушается, когда Ставрогин без стука входит к нему. — Я Вас ждал, — Тихон поднимается с кровати. Его голос пропитан смирением. Лёгкая хрипота придаёт особой мягкости каждому слову. — Раскажите мне, что случилось, — Ставрогин резкими, размашистыми шагами проходит вглубь комнаты, останавливается около окна и скрещивает руки на груди, — Вы всё про меня знаете, — губы начинают мелко дрожать. Глаза внезапно жжёт, и приходится чаще моргать. Это что-то, исходящее изнутри, это то нечто, которое Ставрогин наконец чувствует, но боится признать. — Вы близки к своему спасению. Вы это чувствует? — робкий взгляд ангельских глаз несмело поднимается на Николая Всеволодича. Мужчина выглядит так, как будто весь поражён страхом, но мелкая дрожь пробивает всё его тело. Дрожащую руку он подносит к лицу, наполовину прикрывая его, как если бы хотел спрятаться. Безумные бегающий взгляд, мерцающие блики подсказывают священнику, что его несчастный гость готов к последней исповеди. — Я чувствую, что, если Вы мне не объясните всё, я точно повешусь. Без сожалений. Меня уже ничего не будет сдерживать. Я слышал голос… понимаете? — Ты услышал себя, — покорно отвечает Тихон. Он замечает потерянное выражение в глазах Ставрогина, которому мало этих слов, и продолжает говорить, а его голос обретает бархотную приятность, — ты прячешь в себе маленького ребёнка. Он умел любить и сострадать. Ему было всё интересно. Но его никто не научил, что такое хорошо, что такое плохо. Ваша мать на исповеди говорила, что не участвовала в Вашем воспитании должным образом, а отец рано покинул семью. Вы были идеальным пристанищем для бесов. Окунувшись в разврат, Вы спрятали это маленькое дитя глубоко внутри, но не убили, иначе бы не пришли. Вы так и не смогли повзрослеть. Николая Ставрогин создал бес, а тот, кто живёт внутри Вас — другой человек. Он сейчас плачет. А Ваш страх и желание уйти — это бесовской Ставрогин. Вы не знаете, кто есть Вы без маски Ставрогин. Это маленькое дитя, хоть и спрятанное внутри, проявляло себя. Поэтому Николай Ставрогин попадал в общественные скандалы. Никто из вас не ведал запрета, Вы уживались в одном теле. — Я несколько раз был близок к расправе над бесом. Что мне помешало? Вы знаете. Отвечайте! — почти что рычит на непоколибимого священника Ставрогин. С яростной мощью в нём внезапно зарождается злость. Он сейчас не иначе как раненный зверь, который умоляет, чтобы его поскорее добили. Но под рёбрами у него стонет бесконечный жалобный плач, который сводит Николая Всеволодича с ума. Мужчина не осознает, а где-то подсознательно чует, что ещё немного, и вот настанет тот момент, когда он либо навсегда покончит с собой, что конечной точкой его существования будет смерть, либо он покончит с тем существом, которое не даёт ему жить. — Я расскажу тебе притчу о том, как Иисус изгонял бесов. Я знаю её наизусть. Слушай же внимательно, — Тихон добро взглядывает на Николая Всеволодовича, мирно ждёт, пока тот соберётся и посмотрит на него в ответ. Когда оба понимают, что они сконцентрированны друг на друге, священник продолжает: — Когда нечистый дух выходит из человека, он бродит по безводной пустыне, ища себе пристанище, но не находит. Тогда он говорит: «Вернусь — ка я в свой прежний дом». И, возвратившись, находит его незанятым, подметённым и прибранным. И тогда отправляется он, берёт с собой семь других бесов, ещё худших, чем он, и они, войдя, там поселяются. И в конце концов человеку тома становится ещё хуже, чем было вначале. Так будет и с людьми этого негодного поколения» — И что мне делать? — Ставрогин отходит к стене, не ощущая вовсе своё физическое состояние. Нет, он отнюдь не падает, а просто опирается о стену. Он весь как будто бы воспламеняется жаром агонии, никогда не случавшаяся с ним моральная лихорадка проявляется в дурном головокружении. Истина, произнесённая благими устами Тихона, поражает его в грудь. Его сердце, кажется, начинает болеть. — Вы знаете, что есть Бог? — осторожно спрашивает Тихон. Вопрос звучит тихо и аккуратно, но с серьезностью, которая отображается вдруг в изменивщемся лице пожилого мужчины: на все его черты ложится тень ожидания ответа от Ставрогина. Неважно, правильного или неправильного, лишь бы только искреннего. — Всепрощение.? — Николай Всеволодович отвечает так, как если бы за ошибку его тут же расстреляли. — Любовь. Он всех любит. Вас спасёт любовь. Полюбите другого не ради себя, а ради него. Хотя бы одну живую душу полюбите. Это Вас спасёт. — Но кого? — Просто почувствуйте в себе любовь, и она приведёт Вас к нужному человеку. — Знаете… мне кажется, я Вас люблю, но… я знаю, к кому мне идти, я знаю, кого спасёт моя любовь, Господи, я всё знаю! — Николай проводит рукой по лицу, точно стирая с него остатки смятения и ошеломления. И он улыбается. Улыбаться глазами и губами. Он не знает, сможет ли быть уже Николаем Ставрогиным — думается, что нет, — но он рад, что скинул со своей спины этот греховный груз. Последнее действие осталось ему сделать, чтобы смочь жить. Он больше не хочет быть бесчувственным умершим солнцем. Теперь есть желание согреть животворящим теплом другого и в ответ почувствовать то же. И надо это сделать сейчас, пока в нём горит этот импульс воодушивления. — Идите. Скорее идите. Я сделал всё, что мог. Николай кивает головой. Это совсем другой человек: растаявший, с благоговейным выражением в глазах. Тихон перекрещивает его перед тем, как тот покидает его келью. *** В съёмной квартире какого-то управляющего, чью личность знают даже не все жильцы, живущие у него благодаря весьма выгодной оплате, сейчас, днём, весьма темно. В скромном по размерам кабинете горит только свеча в подсвечнике на столе, а шторы наполовину закрывают окно. На столе скопился ощутимый бадрдак из листков и документов, предназначение которых уже давно неизвестно. В остальном же комната выглядит очень прилично и прибранно. По середине есть и ковёр. На кой чёрт он нужен — Верховенский понятия не имеет, а потому и не забивает этим голову. Просто красиво. Нигилисты же любят красоту. Сам Пётр Степанович сидит в кожаном кресле, которое слегка скрипит при каждом движении, что, к счастью, не раздражает, и держит в руках письмо не самого радостного содержания. Из разваливавшегося кружка ему донесли, что скоро раскроется, что Шатова убил он. Что ж, поры уезжать из страны. Так сказать, концы в воду, и никогда его никто больше не увидит. Идея революции трещит по швам. В Петре Степановиче разрушается его твёрдость в своих действиях. Он знает, он прекрасно знает, что для себя он решительно ничего не сделает. Знает про своего беса, над которым у него контроль. Можно сказать, добровольческий союз, и Верховенский нисколько не поддаётся власти чертёнка, потому что действуют вместе. Однако сейчас невыразимая тоска разрывает его изнутри. Кажется, нигилизм в нём какой-то неправильный. Точнее, нигилизм в квадрате, ведь он сам отрицал при Ставрогине нигилистические устои: они только идолов не любят, вообще никого не любят, а он любит. Сначала в его голове таилась мысль, что помешательство на Ставрогине объясняется тем, что, получив признание Николая Всеволодовича, он сможет переплюнуть отца, показать, что сын смог-таки быть лучше родителя. Ведь Николай Всеволодович — любимый ученик Степана Трофимовича. По крайней мере, долгое время им остался. А теперь, когда этот гордый аристократ совсем отрёкся от своего бывшего учителя, горе-отец увидит, что его чадо, которое он взрастил, имеет тесную связь с собственным никчёмным ребёнком. Потом он думал, что Ставрогин — идеальное лицо революции, которое сможет спокойно повести за собой народ на убийство друг друге, стать символом анархии, а потом построить новое государство. Точнее, этим бы занялось очищенное поколение. Но всё это не то, стало не тем. Что есть его личность без революции? Ничего. Ни интересов, ни чувств, кроме злости и ненависти. Может быть, идеи революции не ему принадлежит. Отец не достиг никаких успехов, кроме дурных либеральных работ. Так, стало быть, именно Верховенскому-младшему надо довести дело до его разрешения. Но что будет ждать после этого? Наверное, смерть. А Ставрогина жутко не хватает. — Уеду в Щвейцарию, и все меня забудут. И я всех забуду, — усмехается разочарованный революционер. Звонок в дверь заставляет его вздрогнуть. Раздражённо Пётр Степанович идёт встречать незванного гостя. Его тут же чуть не сносит с ноги Ставрогин. — Николай Всеводович… — задыхаясь от удивления, шепчет Пётр. Грудь его холодеет от ударившего в сердце чувства. — Пётр Степанович… — Николай падает на колени, хватает руки Петра начинает покрывать тыльную их сторону быстрыми поцелуями. — Что ж Вы делаете, Ставрогин?! — вскрикивает Верховенский. Он поражён до самых глубин души, если он ещё хотя бы бьётся в нём в предсмертной агонии, пытается по инерции вырвать руки, но Ставрогин не отпускает, только будто бы раскаивающейся взгляд поднимет на Петра, который не может никак прийти в себя. — Я Вас люблю, Пётр. Бросьте всё, что Вы делали. Теперь я Вас люблю, — он вновь нежно прикасается губами к бледной коже холодных ладоней, которые дрожат, — всё другое больше ничего не стоит. — Николай Всеволодович, право же, встаньте, — Пётр тянет руки на себя, и Николай слушается, встаёт, прижимает его ладони себе к груди, — ничего и никогда не было, кроме Вас. — Нет, нет, Вы не понимаете, меня никогда не было. Я есть теперь, когда люблю, — Николай аккуратно притягивает Петра за плечи. Наверно, он уверен, что спугнёт Верховенского, если будет слишком резок. — Я полюблю Вас заново, Николай. Я не знаю Вас таким, но люблю, я уже люблю Вас, — Верховенский берёт лицо Николая в свои руки. Смотрит так, как никогда и ни на кого, так, как не умел до этого момента: с доверием. — Я больше не Николай Всеволодович, то создали бесы… Я теперь хочу узнать этот мир, жить по-настоящему… Хочу любить… Вас любить, Пётр, мне больше некого. Я нужен Вам, а Вы — мне, — интонация Николая удивительно спокойна. Это сокровенные мысли, такие живые и тёплые, которые заставляют глаза Петра сверкать кристаликами слёз. Он и не думал, что умеет чувствовать. Но раз себе такое позволяет… нет, не идол. Его больше не существует. Раз плачет Николай… Коля, Николенька, то это то, что должно между ними быть. Как бы всё у них могло быть хорошо с самого начала, если бы не все обиды и злость, если бы не бесы, если бы всегда были рядом друг с другом, если бы сразу увидели потерянных людей, ещё не одержимых бесами, нашедших в них себе тёплое место, потому что они оба были в отчаяние и нуждались в помощи, то никаких бы потерять, вероятно, и не было бы. Пётр так же, как и Николай, стал одержим бесом, когда маленький Петруша, любя весь этот мир, оказался в самом тяжёлом положении и, вероятно, погиб бы, если бы не всё то, что с ним случилось. Конечно, теперь только они могут понять друг друга по-настоящему. И полюбить. — Давайте уедем? Будем вместе всю жизнь. В тишине и вдали от людей. Нам это нужно. Вдали от всех грязных грехов. Николай, я никогда не был так счастлив, как сейчас! — Пётр рассеянно смеётся, поджимает губы, но продолжает улыбаться. Внутри чудесная лёгкость. Как будто не ощущаешь тяжести физического тела. Боже мой, как прекрасно! — Да, Пётр, уедем. В горы. Я знаю куда… У меня всё готово. Я заберу Вас отсюда, мой милый, дорогой Пётр. — Вы — моё все, Николай, понимаете это? Николай может лишь прижать Петра ближе к себе, положить одну руку на талию, а другой нежно гладить щеку, убрав за ушко выбившуюся русую прядь чуть волнистых волос. Его губы ласково касаются губ Верховенского, точно просят разрешения продолжить. Пётр обнимает Николая за шею и углубляет сначала робкий поцелуй, вдруг ставший горячим и выбивающим весь воздух из груди. Они целуются долго, пока голова не начинает кружиться, пока Пётр не отстраняется и не утыкается в плечо Ставрогина лицом. Так, обнявшись, они стоять минут пять. Хотя, вероятно, гораздо больше. Они на пороге своего личного и бесконечного счастья. *** — Варвара Петровна, Алексей Егорович просил передать Вам письмо от Николя, — взволнованная Дарья входит в гостиную. Её причёска растрёпанна. Девушка немилосердно запускала пальцы в волосы, сжимала их, даже оттягивала, когда сидела на кровати и изнывала от неизвестности насчёт того, где же Николай. Самое страшное, когда ты сидишь и ничего не можешь сделать, и когда речь идёт о дорогом человеке. Это сводит с ума. Великая удача, что никто не догадался подняться в светелку, где лежат записка и верёвка. Однако, если рассудить, предсметрные слова не являются ложью: Николая Ставрогина больше нет. — Господи, Даша, давай сюда! — бедная женщина вскакивает с дивана и подбегает к Шатовой, из её рук вырывает успевшее стать помятым письмо. Она, наверное, никогда не сможет для себя понять, сделало ли её содержание письма счастливой или обрекло на вечное страдание. " Дорогая матушка, уважаемая Варвара Петровна. Пишу Вам, что навсегда уезжаю из России. Теперь ничто не заставит меня тут остаться. Здесь было одно мученье для моей души. Я нашёл свою свободу. Вы, право, никогда не узнаете, кем я теперь стал, кто такой вообще Ваш сын. В одно Вы можете верить: Ваш сын — счастливый человек. В его сердце есть любовь. Жаль, что любовь не живёт в Вас. Я буду далеко от сюда, и не смейте искать меня. Со мной верный мне человек, в любви которого я не сомневаюсь. Мне больше нечего сказать. Держитесь Даши. Вместе будет легче перенести страданья. А меня… меня ждёт жизнь, в которой больше не будет Бесов. Их победила любовь.»