Мазохизм — это болезнь

Джона влюблен.

Сколько бы времени не прошло, сколько бы ударов не прилетело в лицо темнокожего, сколько бы он не глотал горьких слез, не давился соплями или еще похуже — кровью, он остается чертовски позитивным. До жути противным и мерзким. Возможно, дело было не только в том, что он постоянно отхватывал от парней постарше, не в том, что ему всего пятнадцать, а над ним измываются, как над трехлетним малышом… Кидают в стенку, прижимают, угрожают изнасиловать. Но это просто запугивание и не более. Все еще он не получил этот сраный желанный член от того самого, кого он так сильно любит. Хотя был бы готов сделать все, чтобы быть к нему поближе. Холодная слюна падала на землю, капая. Она раздражает. За что Джона в очередной раз получает удар прямо по челюсти, сплевывая грязную кровь, которая перемешалась между слюной, соплями, а еще мерзостью, что он только что слизал с ботинка одного из хулигана. Ему не остается ничего, как просто выполнять каждое их желание и вести себя, как послушный песик. А впрочем… Если он все равно получит удар — есть ли в этом смысл? Наверное, он уже давно потерял значение этого слова. Он хватался за края стены рукой, дабы подняться с места, но по итогу лишь получил еще один удар в живот запачканным и измазанным в грязи носком ботинка. Противно. Боже, как же ему надоело получать все это дерьмо. Его ухватывают за подбородок, откуда течет кровь, прямо по шее с носа. И тут же прижимаются к мягким губам. Маршалл растаял. Он тут же опустил брови и закрыл глаза. Даже несмотря на то, что этот поцелуй — лишь издевательство, лишь обычная шутка, черт возьми, он такой прекрасный! Он таит под ним. Под тем, что это делает именно Адам и никто более. Господи. Нет, нет, атеист-Джона готов на колени встать перед самим Господом, чтобы вымолить у него еще один поцелуй. Просто поцелуй. Он даже не просит об извращениях. Хулиган снова влепил пощечину и оставил того на холодной земле. Избитого, покрытого ссадинами, ожогами от стареньких сигарет без фильтра, зато такого счастливого. Словно ребенка малого, ей Богу. Он коснулся своих красных от ударов щек, подгибая чуть ли не сломанные колени и расплываясь в легкой улыбке. Он вот-вот засмеется от того, насколько жалко выглядит, но в ответ его назовут странным. Кто смеется над своим убогим состоянием? Только Джона. Потому что он влюблен. Влюблен самой бескорыстной любовью. Самой детской и любимой, которая ничем не подстречена. Это просто… Просто искренняя любовь. Ему просто хочется нежиться часами под одеялом с ним, зарываться в его волосы, целовать эти бледные щеки, покрытые ранками из-за постоянных драк… Постоянно держать аккуратные ладошки, проскальзывать пальцами между фаланг и сжимать их сильнее, словно боясь отпустить. Неужели его детское сердце так много просит? Неужели эти детские желания так и останутся желаниями? Никому нет дела до любви Джона, какой бы искренней и сильной она не была. Он сломается под давлением чего-то, просто перестанет молить остановиться. Точнее, он уже перестал. Палец аккуратно касается мягкой и нежной кожи, где недавно от сигареты остался ожог. С каких пор его можно использовать, как пепельницу? Да почему они вообще издеваться над ним начали? Больно. Все еще чувствуется эта боль. Джона давит лыбу. Он помнит, за что получил каждый из этих синяков и ожогов, каждый шрам и каждую ссадину, помнит кто и что оставил. Вот на боку огромная гематома, которую оставил Роули, когда в истерике избивал его, думая, что Джона украл его ручку… А вот тут еще одна гематома и немного вывихнутая рука от Миэля, который, видимо, посчитал, что его рука слишком прямая и почерк кривой, и помог ему! А вот это… Ах да. Этот шрам оставил его любимый. Он шел от плеча до шеи. Адам был тогда настолько зол, что просто разломал окно в туалете и поймал осколок, резко проведя по горлу, но промахнулся. Ему помешали тогда убить Маршалла. Зато тот не мог говорить около месяца. Но кто говорил, что он его после этого невзлюбил? Потом ему правда пришлось посещать больницу, ведь его заставляли учителя, но он приносил ему яблоки и другие фрукты! Хоть большинство из них и были взяты с помойки, с червями, гнилые, чертовски противные, но это ведь такая любовь? Это можно назвать самой чистой и искренней любовью? Это забота? Он заботился о нем? Маршалл окончательно сойдет с ума, если перестанет обманывать себя и того, кто живет внутри себя, — маленького ребенка, что он так тщательно пытается спрятать от ужасов этого мира. Просто спрятать, чтобы никто не мог его увидеть. Никто не мог предположить о том, что Джона совсем уже на грани. Если он перестанет щупать эти ссадины и смазывать их, надеяться, что наконец-то к нему проявят долю внимания… И он получит свою гребанную, проклятую и забытую Богом любовь, то он совсем с ума сойдет. Нет, нет, он скорее… Просто убьет всех. Либо убьет себя. Кто знает, насколько сильно Джона озабочен собой и своими бредовыми мыслями? Только разве что сам Джона. На самом деле, он не заслужил этого. Его все жалеют, но разве кто-то полезет к драку? Станет подливать масла в огонь? Поэтому все молчат. Никто и ничего не говорит, они просто наблюдают за тем, как изо дня в день на мальчика вываливается огромное количество мусора. О, вот он и историю вспомнил! Иногда, чтобы успокоить себя, Джона вслух вспоминает то, за что он получал по лицу. Просто для справки. Он использует себя, как дневник, чтобы в один момент припомнить все всем своим обидчикам. Особенно Адаму. — Сегодня вывалили мусор и смешали его с водой, чтобы он был более жидким, и я не мог отстирать свой портфель… Но я успел укрыться и все более менее обошлось. Мне сказали, что я так буду лучше пахнуть. Делает паузу, словно выжидая ответа, но, не получая его, лишь смеется. Что он ожидал? На самом деле, будем честны, он уже давно поехал головой. Давно съехал крышей и был готов выпилиться. Но… Не сделал этого. Почему? Просто потому что в мире появился один единственный человек, которого он любит. — Он поцеловал меня… — влюбленно молвит ребенок. Его зрачки трясутся.

Джона влюбился.