Обоюдная зависимость

Они встречаются под покровом ночи, укрываемой темнотой наступившей бури — за пеленой туч скрылись и звезды, и луна. Люцерис малодушно радуется, что лорд Баратеон вспомнил о радушии добропорядочного хозяина замка и пригласил его переждать бурю в Штормовом Пределе, объявив во всеуслышание своим гостем — так что угрозы Эймонда остались просто угрозами. И даже после этого он все равно решил прийти. Люцерис мысленно ругает себя весь путь: пока пытается сориентироваться в незнакомом замке и избежать услужливых слуг, обязательно бы доложивших хозяину о передвижениях гостя, пока путается в одинаковых каменных стенах и старается подобрать причину, почему он решился прийти. Правду признавать не хочется — хотя, вот она, застыла между строк, зависла в воздухе, подобно дыму, напоминая о своей неуместной сейчас слабости. В темноте ночи волосы Эймонда сверкают серебром, и Люцерис подавляет проклятое восхищение, подобно огню, вспыхивающее внутри него: в противовес собственным убеждениям он думает не о том, что должен бы иметь такие таргариеновские локоны, а о том, как хочет до них дотронуться. Эймонд мгновенно замечает его, точно шестым чувством, взращенным им с детства, с того момента, когда кинжал Люцериса коснулся его глаза и отнял навсегда, оставив шрам — напоминание о начале их одержимости. Точке отсчета. — Лорд Стронг, — издевательски тянет прозвище (или все-таки правду?) Эймонд, делая шаг вперед. Люцерис хмурится, но сдерживает гнев, решая не поддаваться на детские подначки — мысленно считает до пяти, справляясь с яростью. Он пришел не драться. Надо бы что-то ответить, но в голову, как назло, лезет только наивное «лорд Хайтауэр», и Люцерис скомкано говорит: — Эймонд. Одним словом проводит между ними черту. Вечером — враги у Борроса Баратеона, ночью — больше, чем незнакомцы. Эймонд выдает свое знаменитое «хм», но не продолжает сыпать грубовато-простыми оскорблениями, предпочитая вместо этого молча смотреть — в темноте его единственный глаз подобен языку пламени. Иногда Люцерису кажется, что он Веларион по крови, прирожденный мореплаватель, отважно ведущий свой корабль в шторм, а это пламя — его губительный маяк, полный ложных надежд и обещаний. Ведь Эймонд не штиль, а буря, уничтожающая вся и всех. Теперь шаг вперед делает Люцерис. Он боится ответственности и еще нового статуса наследника Дрифтмарка, материнского разочарования и досады в глазах Джейса, но не пугается собственных чувств — не он первый начал это. «Но ты продолжил», — напоминает внутренний голос, так похожий на наставительные речи старшего брата. Джейс бы расстроился, узнай он, чем привыкли заниматься скучающие в Королевской Гавани дядя и племянник. Король Визерис умирал долгие недели, пока они сгорали от одержимости друг другом. Джейс бы нахмурился, покачал головой и сказал, что Эймонд его использует. Люцерис бы рассмеялся и согласился с этим — но разве не он сам подчинялся правилам их извращенной игры? Провести рукой по кожаному дублету и ощутить литые мышцы, поднять глаза, сталкиваясь с насмешливым взглядом напротив — Эймонда всегда забавляло, что низкому Люцерису приходится смотреть на него снизу вверх. Потянуться к кожаной повязке медленно и осторожно, точно успокаивая разбушевавшегося зверя — и тут же быть им пойманным. Эймонд хватает его руки и сжимает — недостаточно крепко, чтобы оставить синяки. С его стороны это почти забота. — Что ты делаешь, лорд Стронг? — шипит он. — Хочу ее снять, — шепчет Люцерис, даже не думая вырываться из его хватки, — днем ты охотно делал это сам. Эймонд скалится, и Люцерис на секунду жалеет, что не взял с собой кинжал. Бывает, он забывал, что их одержимость брала начало из мести, а не любви, завязывалась в тугой узел из боли и ярости, не оставляя места для нежности — праведная Алисента так и не смогла научить Эймонда мягкости. Эймонд колеблется, и Люцерис ждет. Он понимает, почему Эймонд не хочет показывать свою рану вновь — это была их общая боль, вечный след и такое же вечное напоминание об их неразрывной связи. Они могли неделями быть любовниками, но врагами стали еще в детстве. Эймонд отпускает его руки, и Люцерис медленно снимает повязку. Глаза, привыкшие к темноте ночи, различают сапфир и шрамы, точно трещины, расходящиеся от него. Люцериса не посещает раскаяние за свой поступок — Эймонд заслужил это, как заслужил и все остальное, произошедшее в его жизни. «Я потерял глаз, но получил дракона», — помнится, сказал он в тот день, пока Люцерис размазывал кровь и слезы по лицу и переживал личностный кризис (не каждый день узнаешь, что ты бастард). — Нравится? — шепчет Эймонд, и в его голосе не слышится злость. Без повязки он выглядит уязвимым, и Люцерис смакует это чувство, как и трепет, распускающийся в груди огненными бутонами — он до сих пор удивляется, что только Эймонду по силу вызвать в нем такой всплеск эмоций. — А ты как думаешь? — отвечает ему шепотом Люцерис, позволяя самодовольной улыбке появиться на лице. Он знает, что Эймонда раздражает его нахальство и злит дерзость, но в этот раз чувствует себя победителем — ведь не каждый день опасный дядя подчиняется его правилам в их игре и почти покорно дает обнажить свою душу. Эймонд предсказуемо хватает его за шею, выплевывает: — Я думаю, стоило сегодня раскрасить твое лицо кровью. Люцерис не пугается его слов — знает, что Эймонд пришел сюда не за этим. Он мог убить его в любой момент, но вместо этого позволил снять с себя повязку и дотронуться до лица. Эймонд сразу ослабляет хватку, и Люцерис тянет его к себе за края дублета. Они сталкиваются носами, когда Люк задирает голову и пытается незаметно встать на носочки. Долгое мучительное мгновение — на них двоих. Очередную точку невозврата первым проходит Эймонд — целует жадно и грубо, так, как умеет только он. За свою недолгую жизнь Люцерис целовал немногих, но никто не делал это так всепоглощающе, как Эймонд. Словно прыгнуть в пламя, не боясь ожогов, броситься в ледяную реку, напороться на нож — больно, рискованно, невыносимо. Губы его были точно раскаленное железо, которое Люцерис по-мазохистски желал еще и еще. Веларион кусает его нижнюю губу, улыбается, чувствуя солоновато-металлический привкус крови — Эймонд толкает его к стене и еле слышно шипит. Боль и кровь их не отрезвляют, наоборот, туманят разум подобно алкоголю и размывают остатки самообладания. Эймонд зарывается пальцами в копну его волос, тянет на себя мягкие пряди, не заботясь о ласке. Люцерис позволяет ему это, как позволил в первый раз в Королевской Гавани поцеловать себя и оставить отметки на теле — он еще неделю носил рубашки с воротниками и отмахивался от обеспокоенных слов брата. Помнится, Люцерис пообещал себе тогда не вскрывать старые одержимости точно раны с запекшимися корками крови, но пришел к Эймонду на исходе седьмого дня — и принц принял его с не меньшим желанием. Даже сейчас Эймонд целует так жадно, будто хочет поглотить его — запомнить и отпечатать в памяти. «Словно скучал», — думает Люцерис, но так и не говорит этого, пугаясь правды. Точно за их взаимным помутнением рассудка стоит что-то большее, чем зависимость друг от друга. Словно в том, что днем Эймонд издевательски называл его лордом Стронгом перед всеми и угрожал отобрать глаз, а наедине целовал так, что из груди вышибало воздух и подкашивались колени, было что-то иное, чем извращенная губительная одержимость. На секунду они сталкиваются взглядами — слова застревают комом в горле. Сейчас излишне все, кроме тишины и касаний. Шум волн, разбивающихся о скалы, удары капель дождя по каменным стенам замка, раскаты грома, их дыхание, громко бьющиеся сердца. В этот раз первым тянется Люцерис. Он почти разрывает дублет, стараясь как можно быстрее коснуться горячей кожи — от Эймонда пахнет драконом, и это сводит с ума сильнее, чем хотелось бы. Таргариен вгрызается в его шею ненасытными поцелуями, точно зверь, терзает, мучит — Люцерис кусает губы до крови, стараясь не застонать в огромном замке и не разбудить слуг. В голове ускользают мысли о том, что придется снова прятать засосы и синяки от матери и братьев, надевать поверх рубашки дублеты или накидывать плащ, жалуясь на притворный холод. Где-то вдалеке ревет Арракс, словно учуявший его возбуждение — Люцерис не выдерживает и стонет. — Будь тише, юный лорд Стронг, — мгновенно реагирует Эймонд, — ты же не хочешь, чтобы лорд Баратеон узнал о твоем позоре? Горячие губы касаются его уха, и по спине Люцериса проходит табун сладостных мурашек. — Нашем, — поправляет он, ведя ладонями по обнаженному торсу Эймонда. Эймонд хмыкает, утыкается носом в его шею и глубоко вдыхает. Люцерису щекотно, но он замирает, стараясь не спугнуть бесхитростную ласку. — Нашем, — еле слышно соглашается Эймонд то ли вспомнив о том, что они на разных сторонах, то ли освежив в памяти знания об их помолвках. Наше помешательство, наше безумие, наша одержимость — кроется беспощадная правда в его словах. Губы на губах, кровь, бурлящая в венах и вскипающая от каждого касания, жажда в жестах и движениях. Эймонд прижимается так близко, что Люцерис чувствует его возбуждение — от этого кружится голова и дрожат руки. Он мог остановиться в первый раз, оторваться от горячих губ, скинуть чужие руки и разжать пальцы — мог отшатнуться и оскорбить, напомнить о Розовом Ужасе и рассмеяться, унизить и уничтожить, но Люцерис только вздохнул тогда волнительно, точно моряк, собирающийся пойти под воду, и позволил коснуться губ, смешав в том поцелуе все те чувства, которые испытывал. Как сейчас — Люцерис целует так же жадно, отвечает с не меньшим пылом, погружается во взаимную страсть. Он знает, что чувствует и кого желает — и это не вызывает отвращения… …После Люцерис неловко завязывает шнурки на рубашке и думает, как будет объяснять матери искусанные до крови губы. Эймонд расслабленно сидит на полу. Он натянул рубашку и штаны, оставив плащ лежать рядом. И к такому Эймонду — расслабленному, удовлетворенному, уютному — хотелось сесть рядом и прижаться ближе. Люцерис вдруг вспоминает о доме: как матушка по вечерам подходила к отрешенному Деймону, вглядывающемуся в полыхающий в камине огонь, и вставала рядом. Деймон тогда обнимал ее за талию и притягивал к себе, не говоря ни слова, и Люцерис смотрел на них с едва ощутимой завистью… — Разочарованы, лорд Стронг? — по-своему истолковывает его взгляд Эймонд. Люцерис качает головой, чувствуя непонятное для себя отчаяние. Он понимал еще с первой ночи, что у них никогда не будет такого единодушия, как у мамы с Деймоном, так почему это так трогает его сейчас? Люцерис всегда знал, что Эймонд сумасшедший, и связь с ним представлялась чем-то грязным и неправильным, но… Но. Люцерис кутается в плащ, пряча под ним, как под броней, свои чувства. Он вдруг чувствует и холод, и ветер, и свое одиночество. «Я помолвлен, — напоминает себе Люцерис, пытаясь воскресить в памяти лицо Рейны. Как назло, перед глазами встает самодовольный Эймонд, — и он тоже». Вспоминать о черных и зеленых и вовсе не хочется. Но все слова теряют силу, как только Люцерис вспоминал о засосах на шее, саднящей спине, ощущениях невесомых касаний губ и шепоте Эймонда на валирийском, который он понимал через раз. Но разве все это имеет значение? «Это наша последняя встреча», — понимает Люцерис. Последняя встреча, когда он видит Эймонда таким; в следующий раз они столкнутся лицом к лицу врагами или еще хуже — не увидятся вовсе, погибнув в сражениях. Люцерис может попросить его пойти за собой, встать на сторону черных и остаться рядом, но знает, что Эймонд никогда не согласится. Как и Люцерис никогда не вступится за лже-короля Эйгона Второго. Очередная точка невозврата, тупик, обреченность. — Прощай, Эймонд, — произнес напоследок Люцерис, разворачиваясь. Утром его ждал Арракс и возвращение домой, тревожное лицо матери и начинающаяся война, реки крови и страх за жизни близких. — Я бы не хотел, — раздается за спиной тихий голос Эймонда, — чтобы ты погиб, Люцерис. Он редко называл его по имени и никогда не говорил о чувствах, и Люцерис на секунду замирает, чувствуя, как от отчаяния скручивает живот. В глазах жжет, и ему нестерпимо хочется продлить это мгновение до вечности. Со стороны Эймонда это почти признание в любви — такое же обреченное, как и он сам. Как и они сами. — Я тоже, — тихо признается Люцерис, зная, что он услышит. И медленно уходит прочь.