share me for two

Зимняя курточка держалась на плечах, пока её хозяин выкуривал вторую сигарету; вообще, две — это к смерти, но одной мало, а от трёх начинается кашель. Жирные блондинистые волосы блестели под уличной лампой, смартфон с разбитым экраном вибрировал в заднем кармане джинс. Хёнджин~а. — Да. — Домой когда? — Уже возле подъезда. Бычок потушен ногой, телефон возвращается на положенное место, а Феликс неспешно поднимается на третий этаж. В квартире запах чего-то жаренного, хозяйственного мыла и сырости. Отопления нет, но есть верёвки для белья на кухне; Хёнджин редко вещи сушит за балконом, вот откуда аромат «свежести». Феликс здоровается, раздеваясь на ходу. Остаётся в одних трусах, в коих и идёт ужинать. — Что похавать? — Мяса пожарил, спагетти отварил. Едят в тишине, не обсуждая ни работу, ни потасовку соседей, ни оплату счетов. Может и хотелось бы, но и так всё устраивает двоих. Они похожи на странных существ, которые живут вместе, но иногда уходят ночевать к своим девушкам. Ну как к девушкам, что-то вроде «я сегодня хочу потрахаться, вина привёз», а те в ответ «вино не нужно, давай по-быстрому, и я договорилась о встрече с Миной». Вошёл, подвигался внутри в течение пяти-семи минут, кончил, а дальше как повезёт — если да, то ложишься спать, а нет, езжать обратно, в однушку, пропитанную сыростью. Но не в этом заключается странность, чего уж там. В каких-то порывах нежности, губы Феликса сталкиваются с губами Хёнджина, и тогда не получается «вошел, подвигался, кончил и ушёл». Тут совсем иначе. Откуда-то берутся ласки, вплоть до поцелуев бёдер, а потом под эти ласки идут занятия сексом. Не трах, а секс. Не путайте. Причём процесс, учитывая ласки и растяжку, достигает практически часа. Из них тринадцать-шестнадцать минут уходит на «двигайся, всё хорошо». На утро забывается, наступает рутина. Работа — у кого-то в автомастерской, у кого-то таксистом — на десять часов, стирка, готовка, чипсы под боевик. Но на данный момент они сидят рядом, стучат вилками по тарелке, переодически бросая друг на друга взгляды. — Займёмся сексом? Феликс не давится едой, не удивляется, просто кивает. — Кто в какой позиции? — Ты сверху. Опять кивок, тарелки в раковине, руки в моющем средстве — губка порвалась не кстати, надо завтра купить упаковку новых. Кипятят воду в кастрюле, чтобы по очереди помыться; водонагреватель дорогой, тут либо закупиться едой, либо позволить себе роскошь в виде постоянной горячей воды. Спасибо, что не приходится купаться в лужах или обтираться снегом. Феликс с бритвой на ты, но по настроению. Сегодня не заботится о гладкости, но о гигиене да. Чистый от и до, даже волосы перестали быть жирными. Хёнджин уже лежит под одеялом, ожидая. Феликс умещается рядом, всё ещё мокрый, невозбуждённый. Пристально рассматривает лицо друга, соседа, партнёра по анальному сексу, человека. Пальцами касается щеки, на что слышит тихий вздох. — Нежничаешь. — А как иначе с тобой? С нами? Правда, никаких «нами» нет, но умалчивают оба. Возможно ли вообще привыкнуть к трепету, некой заботе перед и во время секса, да и после тоже? Да или нет? Не нужно отвечать «возможно», «главное с правильным человеком». Что значит ваше возможно, и кто такой правильный человек? На какую кнопку нажать, чтоб увидеть эту правильность? В чём она заключается? В том, что вы не ведёте себя друг с другом как дикари? Или вам хорошо по утрам в одной постели? А может всё-таки в той самой заботе? Ответа нет, но и не сказать, что кто-то в нём нуждается. Нуждаются в телах друг друга. По крайней мере в эту ночь. Хёнджин хотел было лечь на живот и уткнуться лицом в подушку, чтобы без зрительного контакта и случайно не попросить о ещё одном поцелуе. Феликс лавочку эту сразу прикрывает, мол «кто тебя учил, что нужно пролежать мертвецом, пока не кончишь? да и кончишь ли». А Хёнджин балда, которая любит читать статьи на женских форумах, вот и увидел, что, если не любите друг друга, то должно быть неприятно совать свои и принимать чужие гениталии. Хёнджин Феликса не любил, вот и давай отворачиваться. Феликс о его заморочках не знал, но сложить два плюс два мог. Во время выцеловывания живота и предплечий дал понять, что хочет смотреть в глаза; фетиш это его или наслаждение Хёнджином, понятия никто не имел, даже виновник торжества. А теперь, когда оба расслаблены, дают волю эмоциям и чувствам. Только каким? Хёнджин за волосы тянет ближе, дыхание хочет одно на двоих, от этого член колом, а сердце отхлебнуло пару глотков энергетика. Про искусанные в кровь губы отдельная история, что-что, а их они не щадят — единственное упущение, где они позволяют вести себя бешеными псами, дерущимися за выброшенную кость. Феликс на пальцы натягивает презерватив, чтобы растянуть, подготовить. Осторожничает до невозможности, а где научился этому — большой секрет. Хёнджин сжимается, процесс идёт труднее. — Расслабься. Пожалуйста. — Я уже. — Но ты сжимаешь мои пальцы. — Я не могу это контролировать. — Маленький, постарайся. Этот «маленький» вырвалось случайно на третий раз их интимной близости (с физической совсем позабыли о ментальной), Хёнджин ничего против не сказал, а Феликс так и продолжил его называть. Порой Хёнджин представлял, как это будет в повседневной жизни. «Доброе утро, маленький». «Маленький, скоро вернусь с работы». «Какую пиццу приготовим, маленький?» Представлять хорошо, но он Феликса не любит, только занимается с ним сексом. Их разнообразие состояло из «кто в какой позиции» и места — матрас и пол. А как по-другому? Они не влюблённая пара, которая хочет изучить телами каждый уголок и каждую поверхность в доме. Но секс на балконе звучит заманчиво. Сейчас о том, что творится на подобии кровати, о попытках Хёнджина перестать сжимать пальцы Феликса. Успех. Но чего он стоил? Члена четырнадцати сантиметров во рту. А кто сказал, что каждый первый имеет размеры до небес? Толстый, длинный, жилистый. Так? Средних размеров, пару венок, не особо крупный и вдобавок ко всему лобковые волосы. Феликса устраивает, и именно поэтому он заглатывает чуть больше половины. Подбородок весь в слюнях, зато уже три пальца внутри Хёнджина. Феликс открывает еще один презерватив, натягивает его на член и толкается головкой в разработанный вход. Половой орган особо не отличается от хёнджинова, разве что на сантиметр побольше. Хёнджин начинает хрипеть. — Что случилось? — Мне хорошо. — А хрипишь почему? — Горло простыло. И последующие стоны были с хрипотцой. Феликс сцеловывал их с истерзанных губ и стонал в ответ. Взгляда друг с друга не сводили, только что в моменты, когда их крыло оргазмом, там то глаза закатываются на автомате. Живот Хёнджину Феликс вытер сам, а спать под одним одеялом было заложено с того самого времени, как они стали жить вдвоём.

***

Порой Хёнджин впадал в самобичевание и хотел исчезнуть. Хотя бы на неделю. — Ты не видел мою куртку? Нет, хочет сказать Хёнджин. — В кладовой висит. Феликс целует его в лоб в качестве благодарности. Ни тепло, ни холодно. — Я пошёл. Хёнджин отворачивается к стене, шкарябая пальцами обои, и засыпает. Всю ночь просидел на кухне, читая «Маленькую жизнь». История отложилась в голове, но не зацепила. Жестокость ради жестокости, педофилы на каждом углу и ноль живого места на теле главного героя. Хёнджин не нашёл ни в одном из персонажей себя. Феликса тоже. Проснулся под вечер, осушил два стакана с водой и вернулся в кровать дожидаться Феликса с работы. Сам он целыми днями дома, полная апатия ко всему. Не хочется возиться с машинами, разбирать их по частям, а потом идти домой, ужинать, мыться и спать. Спустя неделю после последнего секса Хёнджина стало крыть. Всё чаще мысли о «маленьком», а потом попытки вытравить их из головы. Его перестали возбуждать интимные фотки Минджу, а вот стоячий член Феликса по утрам да. А когда он, Феликс, сказал, что поедет помочь Соён подключить новый телевизор, ну и соответственно настроить его, то Хёнджин уснул на полу. Что-то гадкое сдавило грудную клетку, выползать никак не хотело. Ключ открывает замок, чёрные кроссовки остаются на коврике, в ванной включается вода, запах мыла чувствуется в зале. — Я тебе пончик принёс. Шоколадный. — Не хочу. Феликс плюхается рядом, целуя в висок. Он так делал и раньше, когда у них ещё была только дружба. Рассказывает о рабочем дне, периодически играя с пальцами Хёнджина; тот давно не стриг ногти, видимо, сгрыз. Показывает на телефоне фотографию котёнка, который теперь обитает в их подъезде и, наконец-то, засовывает пончик в рот ходячей апатии. — Может к психологу? — Психотерапевту. — Можем и к нему. Хёнджин выдёргивает свои пальцы с чужих рук и уходит на балкон. Вытаскивает с пачки Феликса сигарету, но ко рту не подносит. Она тлеет. — Я воду грею, надо мыться. Не отвечает, продолжает смотреть вниз с третьего этажа. Если упадёт, то либо в морг, либо инвалидность. Такой себе расклад событий, но имеет место быть. Феликс затягивает в ванную, говорит раздеваться и что помоется с ним. Потому что больше воды нет, отключили. Хёнджину без разницы. Он сидит, обняв колени, не реагирует на то, что его трут мочалкой, намыливают грязные волосы. — Поговори со мной. — Не буду. Феликс поджимает губы, старается не обращать внимания на подобное, продолжает натирать тощее тело. Рёбра обтянуты кожей, откуда то синяк вдоль позвоночника, а ещё шрам сзади шеи. История получения этого шрама забавная. Парни тогда ездили в приют, и им разрешили поиграть с одним из животных. Хёнджин — любитель собак — выбрал здоровенного пса. И всё бы ничего, пока они не завалились на пол и не продолжили баловаться; плитка была надломлена, а вследствие чего и появился порез. И что тут забавного? Пёс тогда нагадил на футболку Хёнджина. Феликс целует этот шрам и Хёнджин вздрагивает. — Ты чего? — Не целуй, он уродливый. — Я всегда это делаю. Да, с самых двадцати лет. С того самого дня, как у Хёнджина начал виднеться шрам. У них с детства тактильная дружба, всё их окружение привыкло. Даже Минджу и Соён. — Теперь ты не отрицаешь, что он уродливый. Хёнджин начинает плакать. Он пропускает мимо себя всю заботу, которую ему даёт Феликс, но концентрирует внимание на каких-то глупостях. Плюс ко всему переворачивает ситуацию вверх дном. Самый настоящий ребёнок двадцати семи лет. — Маленький, разве в тебе есть изъяны? То о чём он думал всю неделю выливается на него, не предупредив. Так бы он спасся, избавив себя от привыкания к «маленькому». Смешно, потому что Хёнджин бы ничего с этим не сделал. Брал бы по мере поступления. — Шрам. — Самый милый шрам, который я готов целовать, будь тебе хоть двадцать, хоть двадцать семь, хоть сорок три. — Честно? Хёнджин откидывает голову на плечо Феликса, выпучивает мокрые глаза, ожидая ответа. — Клянусь. — Чем клянёшься? — Шоколадными пончиками. И Хёнджин расслабляется, позволяя Феликсу поглаживать живот, которого и вовсе не осталось. Обещает поужинать и спать ночами, а не вредить своему здоровью дальше. Так они и делают. Феликс запекает курицу, Хёнджин сидит на табуретке, наблюдая за процессом, пересказывает сюжет книги, спорит в некоторых моментах. Курица получилась сочной. В холодильнике завалялась банка спрайта, которую они разделили напополам и чуть не пролили содержимое на постельное бельё. — Хотел бы трахнуть меня как неделю назад? — Нет. Хёнджин вот-вот словит вторую истерику за день, не дослушав до конца. Его главная проблема — делать поспешные выводы. Из-за этого часто покупает продукты с истёкшим сроком годности. С туалета не слезают оба, а после отмывают его самыми дешёвыми средствами для уборки. Руки разъедает сильно. — Для начала, не надумывай. Меня не возбуждает твой вымученный вид, и всё что хочется, это подправить твоё здоровье. Всё логично, более чем, но Хёнджин попрежнему расстроен. Как это не возбуждает? Это что получается, будет он лежать с температурой, весь красный, Феликс и тогда не возбудится? — А Соён ты трахаешь больную? — Ни разу. — Пойди вот, потрахайся. — Давай спать, Хёнджин. Я очень устал сегодня. Хёнджин шмыгал носом до тех пор, пока Феликс не проснулся на работу. Тогда заморочник прикинулся спящим, вслушиваясь в действия Феликса. Тот умылся, вскипятил чайник, надел джинсы, которые запачкались на коленях, использовал дезодорант, поцеловал Хёнджина в плечо и ушёл. Хёнджин плакал в два раза сильнее.

***

Было что-то особенное в феврале. Мерзкий месяц, как и жизнь в целом. Это и цепляло. Слякоть, ветер, озноб в теле. Хёнджин отыскал в плейлисте песню на это время года, точнее текст ассоциировался у него с этим всем. среди сотен мёртвых душ и бликов от светофоров жизнь будто полет с высотки. успей кого-то запомнить. нас любит планета боли. дели меня на двоих, дели меня на двоих Самобичевание прошло, но фантазии о Феликсе, зовущим его слащавыми словами нет. Наоборот, прочнее засело в голове. это земля сумасшедших, я здесь не вижу людей. эй, постой, скажи откуда в тебе столько пустоты? почему ты мне клянёшься? почему не хочу жить? Сегодня они устраивают киномарафон. Какая-то акция от мобильного оператора, халявный интернет на месяц. Теперь то не надо переживать, что не хватит гигабайта до зарплаты. Вместо нормальных продуктов, деньги пустили на пиво и сухарики. Завтра будут питаться водой из-под крана, но если повезёт, то откопают пачку риса. А пока что заваливаются на матрас, подключают телефон к зарядке и включают «все умрут, а я останусь» с субтитрами. Хёнджин кладёт голову на плечо к Феликсу, мажет языком по шее. — Не балуйся. — Хочу. Перебирая пальцами волосы с отросшими корнями, Феликс делает пометку купить краску, когда появятся средства. Абсолютно не вникают в происходящее на экране, о чём-то перешёптываются. — Я больше не езжу к Минджу. — Причина? — Трата времени. Феликс ничего не отвечает, но Хёнджин то ждёт. Что он, например, спросит «а с кем не трата времени?». Однако, нет. — Мне с тобой хорошо. И даже на это Феликс молчит. Рука не прекращает поглаживающие движения, а рот то не шевелится. Срамота. Хёнджин хочет сбежать, чтобы не выглядеть дебилом, ну или на крайний случай дураком. — Мне тоже, Хёнджин~а. И вот она радость в глазах. Секундная! Потому что мысли перекручиваются, как дети в шаре на воде. Вжух-вжух и упал. — Мне нравится секс и то, как ты называешь меня. — Как? Уголки губ всё ещё опущены вниз. Ну и что это за дела? Как это «как?», а? — Маленький. Вот как, понял? Ну всё, Хёнджин расстроен на все сто из десяти. Тут и дураку понятно, что Феликсу с ним хорошо не так, как Хёнджину. Что ж получается, они две параллельные прямые, которые не пересекутся нигде, кроме как дружбы и секса в их однушке? — Понял, маленький. — Не издевайся. — Куда уж там. В смысле? Феликс, когда ты поймёшь, что я говорю о чувствах, которые вот тут, в голове, а после отдают в область сердца? А он понял, ещё с ванны, когда шрам целовал, а убедился, когда Хёнджин его отправил сношаться с Соён. Да вот беда, Феликс после Хёнджина не касался её вовсе. — Ты мне нравишься! Я уже не знаю, как тебе это донести. — Я понял, маленький. — И это всё? — А что ещё? — А я? Нравлюсь? Хотя бы чуть-чуть? Феликс смеётся, блокируя экран телефона. Смотрит на Хёнджина, который ловит непонятки с каждой секундой всё сильнее. А вы что думали? Он тут в чувствах признаётся, буквально выпрашивает ответные. Глупый взрослый. — Неужто ты не понял? — Не понял. Слеза стекает по щеке, которую Феликс убирает пальцем. Целует в правый глаз, потом в левый и в нос. Лёгкая щетина покалывает чувствительную кожу. Ещё бы лезвие сменить в бритвенном станке, только на акцию попасть не удаётся. — Когда корни красить тебе будем? я был второй после бога в её огромных глазах. я задыхаюсь от счастья, стоя по пояс в слезах.