All we need is daylight

      Он был словно сомнамбула. Все эти годы, с одной стороны - чуть больше жалких два десятка лет, с другой - уже целых два десятка, все было одно. Или быть может, он просто забыл, что могло быть иначе? Что было иначе?..       Да нет, это все неправда, лишь жалкая попытка найти хоть какое-то слабенькое, но отличимое “иначе”, только и всего. Ведь иначе он бы страдал сильнее, не поддавался бы так легко, старался бы вцепиться до крови в тщедушные воспоминания. Но какая им цена? Грош. А правдивее - бесценок. В отличие от той кругленькой суммы, которую за двух родных детей получили мужчина и женщина, подарившие их миру. Подарившие, а после - продавшие. В единоличное пользование, не шибко интересуясь дальнейшей судьбой. Их не волновало ни то, будут ли их детям причинять боль, будут ли те счастливы, да что уж там, их не волновало будут ли те жить. Все, что волновало это то, сколь многое они смогут себе позволить с заполученной суммой красивых нулей. Не более. Подумаешь, всего лишь отдали вникуда родных детей. Пустяки.       Мальчишка прекрасно осознал это в тот момент, когда подслушивал разговор из-за приоткрытой двери гостиной. В момент, когда едва услышав предлагаемую сумму, ничтожную, на самом деле, как он знал теперь, родители, до того молчавшие в отношении странных незнакомцев, рассыпались в сладострастных комплиментах и благодарностях. Когда глаза, до того бывшие подозрительными щелочками, загорелись алчным огнем. Детское воображение могло бы даже дорисовать закапавшую в жадности слюну с их губ, но…он всегда подозревал. То, что ни он, ни сестра им не нужны, что лишь обуза. Года притупляют, но не вырывают с корнем все отчетливо впечатавшиеся детские воспоминания, въевшиеся ядовитой гарью казалось в само существо - и в его случае это тоже было справедливо.       Какой способ есть, чтобы стереть напрочь то количество ругани и брани, которым их щедро осыпали что мать, что отец? Как уничтожить память о том, как пьяный папаша, сам споткнувшись о пустую, такую же как он сам, бутылку на тоскливо скрипевшем полу, обращал свой гнев на первого попавшегося под руку ребенка? Мальчишка слишком уж быстро понял чужое нутро, слишком споро приловчился закрывать собой дрожащую в страхе сестру, что все еще наивно тянула руки к “любимому папе”, так, чтобы кости ломались лишь у него. Все - слишком, для того, чтобы понять - дети так не должны жить, это не “норма”. А стоило смириться с положением дел, как и менять все коренным образом…смысл? Лучше заталкивать все чувства, подозрения поглубже, считать, что вот она, такая “любовь”. Послушно прятаться по углам, служить малолетней прислугой в меру своих сил и получать оплеухи за каждую…не то что оплошность, за каждый лишний вдох. И приучить сестру играть в прятки, стоило заслышать тяжелую отеческую поступь у дверей детской, которой им служила бывшая небольшая комнатка под инструменты. Он старший из них, пусть и всего на несколько мгновений. А значит, если и бить, то лучше - его.       А на скудные фоторамки на стенах без непонимающего смеха, кривой усмешки и не взглянуть. Ребенок точно знал, та улыбающаяся семья на снимках не чужая, а именно их. Только с реальностью словно бы ничего общего и не имело. Младенцы, всего ничего отроду, в слишком уж чистых, белоснежных пеленках. Лицо мужчины, пусть и не улыбается, но не хмурится и не кривится в гневе, заходясь красными пятнами. На лице женщины нет такого количества морщин, а улыбка словно бы сияет, но он то, мальчишка, знает, что забитые тени так улыбаться не могут, не умеют.       Когда все изменилось? Откуда знать, если вся твоя память - все одно, не похожее на эти лживые картинки. Когда твой дом - разваливающаяся конура без намека на свет, где и дышать тяжело ровно также, как и не споткнуться ненароком то о бутыль, то о разбитую утварь. А вместо колыбельной всегда только брань да крики.       “Иная жизнь”? Не смешите. И стереть подобное никому не под силу, разве что превратив его в бессловесную амебу, пускающую носом пузыри, и не в силах даже встать, не говоря о других действиях, обычных для нормального человека.       Незнакомец быстрой поступью подходит к двери и мальчишка рефлекторно сжимается в комок, стараясь стать как можно незаметнее - с родителями такое нет-нет да проходило, но этот… он словно с самого начала знал, что он - там. Мальчишку больше удивляет лишь то, что родители даже не отвлекаются на скрип двери, не кидаются на него с криками - так было всегда.       “Они никогда нас не любили”       Простая, но так сильно ранящая мысль, которая только на седьмом году жизни обрела цельную страшную форму в полную силу, до этого все шесть лет вызревая отвратительным цветком. А незнакомцу - все равно. Он лишь подхватывает мальчонку за подбородок холодными цепкими пальцами, словно коршун когтистыми лапами - в тельце добычи, равнодушный к чужим эмоциям, но скользя оценивающим пристальным взглядом по чужому существу.       “Надо же, с такими родителями, а даже глаза пышут таким здоровьем, что и взрослый позавидует. Крайне повезло с экземпляром.       Не “ребенок”, не даже “существо”. Просто “экземпляр”. И от такого обращения по позвоночнику бегут неприятные мурашки, даже когда и не осознаешь в полной мере - почему? Разве может быть что-то хуже нынешней жизни? Так отчего же…       “Там должна быть еще девчонка!”       Крик отца равнодушен, но лишь по отношению к собственным детям, а на деле наполнен алчным желанием угодить тем, кто никакой кровной связи с ним не имеет. Мальчишку прошибает пот. Не зря наказал сестренке спрятаться в шкафу этажом выше, едва заслышав незнакомые голоса снизу. Незнакомец лишь кивает, так, что сразу понятно - он и так знал, что должен быть еще один…”экземпляр”. Он кидается к лестнице, стремится перегородить проход, не пустить: совсем кроха, в сравнении с взрослым, но всем сердцем стремящийся уберечь единственное светлое пятно в жизни.       “Нельзя! Нельзя-нельзя-нельзя, меня можно, а ее–”       Отчаянный лепет с такими интонациями, что любого другого человека, _нормального_ человека, пробрало бы до дрожи от такого неподходящего, неправильного отчаяния для голоса ребенка. А этот лишь молча хватает железной хваткой за плечо, отодвигая прочь, прежде чем подняться по лестнице, пока мальчишка, заскулив, осядет на ненавистный скрипящий пол, держась за занывшее тупой болью плечо. Его отодвинули словно пустое место. Но…он ведь и был им, с самого рождения. Оба они.       Сверху доносится жалобный плач сестры, явно не понимающей, что происходит и мальчишка косится в сторону гостиной, полным обидой взглядом, даже не осознавая собственные проступающие слезы.       Наивное “почему?”, которое не слышат и не видят родители, не обращают внимания и на то, как собственный сын с криком бросается на спускающегося незнакомца, с одной лишь целью - отбить хотя бы ее, а что будет с ним - плевать. Равнодушны они и к игле, споро протыкающей кожу детей. И уж тем более к тому, как теряющий сознание ребенок вяло тянется к ним рукой с едва лишь слышным сорвавшимся с губ:       За что?       Ответ на этот вопрос он найдет лишь сам и до смешного простой. Вопрос был задан неверно, гораздо интереснее было бы узнать, за какую цену бы не продали, сколько бы торговались, назови им ту самую заветную малую сумму. В том, что продали бы в итоге - сомнений с возрастом не было, исчезли подчистую. А причина… ее никогда и не было. Они просто были не нужны, неудобны, так, лишние траты, пускай и нещадно малые. Им не было стыдно, им было лишь жаль, что не могли избавиться раньше и ничуть не от оставшихся чудом капель любви. Чудес не бывает. А вот неудобные вопросы от соседей, властей - да. Терпели сколько могли, а как им предоставили возможность “решить” проблему, так еще и с такой выгодой - радостно согласились без угрызений совести.       Теперь он это понимал. Тогда только и мог, что даже сквозь забытье нащупать руку сестры и крепко-крепко сжать ее в своей, даже не задаваясь такими вопросами. Отчаянно шептать ей, что все будет хорошо, поглаживая кончиками пальцев, ловить ее испуганный взгляд, такой, что кажется - вот-вот заплачет снова. Ему тоже было страшно, но лишь за нее. Чужой страх тек по собственным венам, но порождал лишь беспокойство, еще большее желание заслонить собой, как всегда делал все эти нещадно малые годы.       “Все будет хорошо, слышишь? Все будет в порядке”       Наивные, но искренние слова: все будет хорошо, если они останутся друг у друга. Разве им нужен еще кто в этом мире? Никто кроме них не говорил им теплых слов, никто не заботился. Никому не были нужны. А значит и остальное - неважно.       “Мы выживем, вместе, обязательно, слышишь? В конце концов, мы обязательно будем вместе”       Сбивчивый, но уверенный шепот мальчишки, которому пришлось повзрослеть не по годам - слишком рано, на которого смотрела погодка-сестра, только уже из-под пропитавшихся влагой ресниц, судорожно всхлипывая и все же - с преданностью во взгляде. Она ему верила. А он ее предать не мог. Пусть и знал, что если придется - пожертвует собой ради нее без раздумий. Его глоток свободы не стоил ни черта, а ее - всего в этом мире.       “Вместе”       А после он ее больше не видел. Не видел и не знал ничего - взрослые игнорировали не только этот отчаянный вопрос, но и вообще любые его слова, если те их не интересовали. Он удостаивался лишь равнодушных взглядов, таких, которые и заслуживали “экземпляры”, не больше и не меньше. Никому не было дела до его чувств и эмоций, мальчишка ощущал себя в их глазах куском речной глины, из комьев которой желали вылепить произведение искусства, не особо заботясь о трещинах, которые можно было залатать, о жаре печи, который ощутит эта глина. Это же просто материал, какие могут быть чувства? Можно лишь лепить.       Хотелось бы назвать побои родителей - преждевременной закалки, но только те ничуть не сделали жизнь легче. Если только немного. Но недостаточно для того, чтобы боль первоначально нельзя было назвать иначе как “адской”. Как не желал он показывать слез - те все равно срывались прочь, а искусанные в мясо губы - чудом глушили отчаянный крик до хрипа. Так, что ко времени сна сил не оставалось даже на слезы отчаяния. На осознанные мысли - тоже. Все тело, душа, сознание словно погружались в вакуум, спасительное отстранение, равнодушие к себе же. А взрослые будто черви да пауки, все копошились в его голове, словно стараясь вырвать что-то, ясное лишь им, то, что они видели “испорченным”, “ненужным”. И он был готов поклясться, что настырное “сдавайся, ну же, сдайся, смирись” - даже на протяжении всей ночи шептали ему именно они. А равнодушная пустота так манила своим мнимым спокойствием, легкостью жизни - ведь тогда и думать особенно не нужно, верно? Размышлять, что хорошо, а что плохо? Так будет гораздо спокойнее, лучше. Удобнее.       И он сдался. Не пытался больше сопротивляться, бороться, лишь послушно выполнял все, что ему скажут.       Год за годом. Без лишнего ропота, возражения, был податливым куском глины в чужих руках.       Казалось бы, идеальное произведение искусства для окружавших его людей: ни толики лишних эмоций, ни грамма неповиновения. Отличная марионетка, которую они и желали. Цепной пес, который укусит любого, на кого ему укажут без каких-либо зазрений совести.       Мог ли кто-то подумать, что в нем до сих пор осталась тлеющая искра собственной воли, желаний? Эмоций.       Он тщательно прятал ее, укрывал ладонями от прохладного ветра, от стужи, согревал собственным телом, равнодушным взглядом обводя остальных людей вокруг. Мальчишка вырос в юношу, но обещания своего не забыл. Не забыл и ту, которой давал обещания, сколько бы кто ни старался. Наоборот, этим лишь внутренне подстегивали, подогревали и даже не догадывались об этом. Решили, что из детского сознания память вытравить просто, ведь, кто в деталях к двадцати годам помнит хоть что-то? А он - помнил, пускай и смутно.       Порой он видел особенно выделяющихся мужчин, женщин, державшихся так, будто они владеют не только этим местом - всеми жизнями перед ними присутствующих, но, забавно, злости в нем это не рождало. Лишь очередная сухая заметка на полях: все взрослые одинаковые. Им плевать на причиняемую другим жестокость, страдания, чужие чувства. А значит и жалеть их не стоит.       Только вот они с сестрой - другие. Раз взрослым, всему миру плевать на подобное, на их судьбы, то они будут держаться друг за друга и жить ради одних только самих. Это справедливо, разве нет?       Оттого и кровь на руках - не страшит. Какой толк переживать о жизни незнакомого человека, когда о его, сестры - никто не беспокоился? Никакого смысла, все равноценно. А раз сказали убить, что ж…он дал обещание ценнее, чем неизвестная ему чужая жизнь. И, наверное, стоило бы испугаться тому, насколько внутри ничего даже не дрогнуло при виде мертвого тела, зная, что сам нанес смертельную рану, но… Нет, ничего. Тишина, безмятежная гладь на душе. И если такова цена за то, чтобы воссоединиться с сестрой, любимой Люцией, то он заплатит ее без какого-либо зазрения совести.       Притворяться он научился с детства, с первого мгновения, взгляда на сестру, делая вид, что он точно знает, как и что делать, что на него можно положиться, что на нещадно малый срок старше ее мальчишка гораздо сильнее и опытнее. Лишь бы она не боялась, лишь бы ей было спокойнее. И разве на этом фоне сложно притворяться перед незнакомцами, когда научился носить маску даже перед самым близким и родным человеком? Конечно же нет.       Его держали за безропотную псину, послушную настолько насколько возможно - ему же это было только на руку, что угодно, лишь бы не трогали то самое важное, спрятанное глубоко внутри, что знал только он. А ждать…приучился. Не терять надежды, веры - тоже. Даже когда один день был похож на другой, пускай и всевозможные тесты сошли на минимум, близкий к нулю, а указания, приказы, наоборот - выросли. Все одно, сплошная серость, мир без красок. Сухие, безразличные улыбки, так называемые “рабочие”, ради такта, безэмоциональный тон голоса, равнодушный взгляд. Жизнь без какого-либо интереса к происходящему вокруг, сплошное: сказали - делай. Нужно только лишь внимательно слушать и пристально наблюдать, а так…жизнь проще некуда. И свободы не особо-то хотелось, не для себя.       А затем…все неожиданно изменилось.       К двадцати пяти годам он пользовался таким уровнем честно заслуженного доверия, что ему, можно сказать, давали “свободу воли”, в извращенном ее, правда, понятии. Но сам факт того, что ему доверяли охранять один из таких “муравейников”, в котором рос и жил - говорило само за себя. И, казалось бы, очередной ничем не примечательный день, такой же, как и множество других, стой себе на посту положенное время и только, да вот…тень того, кому здесь явно не положено быть скользит по стене и парень настораживается, ведомый одними лишь инстинктами. Это…что-то необычное. Не типичное.       И после следует резковатый удар, который наверняка бы сбил любого другого человека с ног. Но он давно уже не…обычный человек. От того и ноги даже не дрогнули, лишь взметнулись вверх руки, блокируя атаку незнакомца, выросшего из тени, словно она была его продолжением. Юноша с интересом прищуривается, стоит скользнуть взглядом по нежданному противнику, всего секунда, а где-то глубоко внутри встрепенулся тлеющий огонек любопытства, которому, казалось бы, не положено было быть. Но в однообразии дней, незнакомый мужчина в изящной маске лисицы это, мягко говоря, что-то из ряда вон. Мгновение и вторженец спешно отступает назад, так, чтобы окинуть уже его самого пристальным оценивающим взглядом. Отчего-то, парню кажется, что результатом “оценщик” остается не очень доволен, пусть лица его и не видно, но ощущение, будто тот недовольно цыкнул себе под нос. Еще бы, такое препятствие, неудобное, муторное. А задерживаться он явно не горел желанием.       Юноша смешливо улыбается, театрально разводя руки в якобы извинении:       - Ох, простите, но, кажется, Вы ошиблись местом и попали куда-то не туда. Такое иногда случается.       Глупость, конечно же, глупость и абсолютная неправда, но отчего-то происходящее… забавляет. Словно свежий глоток воздуха своей необычностью. А незнакомец, явно мужчина и уж точно не какой-то юнец, даже замирает на несколько секунду, словно бы впадая в ступор или просто удивленный чужой реакцией. Видимо, ожидал чего-то иного, но это быстро проходит.       - Отойди прочь. Ты мне не нужен.       Твердый, но вместе с тем будто бы усталый голос. Парень вскидывает бровь с неосознанной заинтересованностью - все это, мягко говоря… странно. И все же, на фоне обычных однообразных дней, это было глотком свежего воздуха, заставляющего жаждать еще больше, мелькающее на подсознании “а что же будет дальше?”.       - Ох, уверены, что я Вам не нужен? - он был готов поклясться, что этой фразой вновь заставил незнакомца усомниться в том, что перед ним…здравомыслящий человек, уж точно не то, что тот мог бы ожидать. Особенно в совокупности с вежливой улыбкой и склоненной набок головой.       - …Отойди. - после небольшой заминки мужчина повторяет то, что говорил ранее, отстраненно, безразлично и все же, казалось, с еще большей усталостью. Увы, в ответ юноша только и может, что слегка развести руками.       - Прошу прощения, но думаю, Вы прекрасно понимаете, что не могу. И что же нам делать, м?       Ответ находится молниеносно, удар приходится на мгновенно вскинутые руки и парень даже присвистывает - нельзя было сказать сколько лет точно его оппоненту, но каким бы возраст не был, силы были очень и очень даже неплохи. Настолько, что впервые за всю свою жизнь ему действительно любопытно происходящее, даже если вызвано оно банальным “и кто же там за этой маской?”.       Незнакомец вновь отступает, окидывая своего соперника таким пристальным взглядом, что тот ощутим на коже, явно в очередной раз недоумевающий насчет чужого поведения. Сам же юноша не спешит броситься в ответ, стоит все также спокойно и даже расслабленно на месте, кажется, будто вот-вот и он ненавязчиво засвистит незатейливую мелодию, словно на безмятежной прогулке, пока человек напротив явно судорожно анализировал ситуацию.       - У тебя должен быть пистолет. Оружие. Почему не используешь его прямо сейчас?       Вопрос парень встречает ответным цепким взглядом, скользя им по чужой фигуре, прежде чем цокнуть языком, якобы его только сейчас осенило. На контрасте с напряженностью мужчины, который был готов среагировать практически на любой его поступок, сам - можно сказать вальяжен, расслаблен. Безмятежен. Словно все его существо отдавало ленностью. Обманчиво можно было сказать, что он не принимает противника всерьез, но это было не так. За парочку их столкновений юноша прекрасно понимал чужие силы и уж точно их не недооценивал. Просто не хотелось ни спешить заканчивать эту…странную ситуацию, ни давить свое любопытство чужими приказами. Слишком уж было интересно: что это за человек, что его сюда привело, чего добивается? Если бы был “обычный воришка”, то… да кто угодно, с кем приходилось иметь дело - никто бы не держался так спокойно и уравновешенно. А уж с тем, что нутром чувствовалось - человек знает явно больше, чем мог бы в общих мерках.       - Ах, Вы про это? - парень с легкостью выуживает пистолет, чуть ли не подкидывая тот в руке, при этом сохраняя всю ту же непринужденную невозмутимость. Даже едва сдерживая смешок от того, как еще заметнее напрягся незнакомец. Напрасно, ведь спустя мгновение, будто впервые видя оружие в своей ладони, посмотрев на него со скукой, юноша отбрасывает его прочь. Кажется, будто с этим глухим стуком о поверхность, вздрогнул и сам мужчина. Но парень лишь поводит плечами.- Не хочу.       - Что “не хочешь”?.. - в ответ только недоуменно вскинутая бровь.       - Нам ведь это не нужно, верно?        Новый удар, где один скрыт за безразличием лисьей маски, второй же будто весело улыбается.       - Вам не кажется, что мы уже достаточно близки, чтобы познакомиться? Мое имя - Матиас. А Вас как зовут?       Ответа он не получает, вместо этого мужчина выскальзывает прочь, отстраняясь, но лишь для того, чтобы снова нанести удар. Тот, от которого уклоняются практически играючи, легко и просто. Сам же юноша даже не замечает собственной улыбки, той, которая и рождает чужой вопрос:       - Кто ты такой?       Парень замирает, несколько раз рассеянно смаргивая, прежде чем повести плечами.       - Я это я. Какой ответ Вы хотели услышать?       Больше голоса мужчины он не слышит, ни спустя удар, ни спустя два, десять, ни тогда когда потерялся им счет. Матиас и сам не торопится вновь заговорить, больше уделяя внимания тому, чтобы уклониться или нанести ответный удар в пол силы.       Единственный раз, когда он действует всерьез - отбирая у незнакомца оружие, едва то мелькает в руках, движения на секунду перестают быть расслабленными, становятся грубыми, резковатыми, а после, едва угроза отправляется в недосягаемость, все снова возвращается на прежний круг. Парень не начинает действовать ни решительнее, ни тверже, все также попросту обороняясь и не вкладывая даже полсилы в собственные редкие ответные удары. И не заметить подобное невозможно.       Юноша был готов поставить на кон что угодно, будучи твердо уверенным в том, что услышал отчетливое, пусть мужчина и пробормотал это себе под нос: “да чего ты добиваешься?” и эта фраза породила у него искренний глухой смешок, прежде чем ненароком, действительно по воле случая, сбить с чужого лица маску, скрывающую до этого момента лицо.       - Ох, я изви- - начинает было он, но замирает на месте, даже нелепо, на фоне ситуации в целом, проморгавшись. А дальнейшее поставило бы в ступор уже любого. - …Вы очень красивы.       Миг - и он оказывается сбит с ног, а незнакомец устроившись на нем своим весом, выглядит достаточно грозно - едва-едва заметный румянец, вызванный нелепостью происходящего, и тот заметен с трудом. Сжав в руках ворот парня, он с ощутимой силой встряхивает того, будто бы пытаясь привести в чувство. Но в ответ получает лишь открытый и ясный взгляд, говорящий о том, что его соперник определенно находится в своем уме, а не сошел с него, как могло показаться - и не без причины, конечно же.       - Да что с тобой не так!? Дерешься в полсилы, если не меньше, словно все это просто шутка, несешь какую-то нелепую чушь, еще и улыбаться умудряешься! Прекрати устраивать цирк и дерись нормально, давай, сбрось меня с себя, ты же можешь!       В ответ - все та же открытая улыбка, которая, кажется, еще немного и сведет мужчину с ума своей абсурдностью. И, конечно же, никаких попыток сопротивляться, лишь странная покорность, которая вводит в ступор любого, кто хоть немного был знаком с истинной природой этого “улья” в здании. Мужчина же был далек от этого “немного”. Он был осведомлен, наверное, лучше практически всех.       - А зачем мне это делать? - в любой другой ситуации этот вопрос звучал бы по-детски наивно, сейчас же незнакомец был готов взвыть. Он словно говорил с маленьким ребенком. Ребенком, который бы при желании мог голыми руками убить любого. Ну, “желание” не столь обязательно. Главное - “чужая указка”. За которую обычно щедро платили.       - Иначе я тебя прикончу, разве ты не понимаешь? Ты мешаешь. И устроил полнейший цирк. Дерись или умри. Довольно этих бессмысленных игр.       По его телу скользит пристальный взгляд юноши под ним, отчетливо замирая на, кажется, каждой отдельной черте лица. Тот словно изучает все клеточки его тела, принимая какое-то решение по ему одному ведомым критериям. Мужчина не торопит его, однако всем своим видом показывая, что бесконечно подобное длиться не будет. Наконец, юноша заговаривает вновь, снова огорошивая неожиданным:       - А чего добиваетесь Вы? Думаю, будет честным сказать мне, зачем Вы здесь.       Незнакомец раздумывает недолго, видимо, решив, что прямой ответ сэкономит ему не только время, но и нервные клетки.       - Собираюсь уничтожить…все это.       - А потом?       - Под “все” я подразумеваю “все”. Не только это место, но и все с ним связанные, похожие - чтобы больше не было… подобных тебе.       Матиас вновь умолкает, словно окончательно делая какие-то пометки у себя в голове, чтобы принять решение. А затем…кивает.       - Хорошо.       Мужчина недоумевающе смаргивает, даже слегка округляя глаза. В который раз за столь недолгий срок его вводят в столь…странное состояние?       - Что “хорошо”? - только и может он выдавить из себя, на что уже парень вскидывает бровь, словно тут нечему удивляться и не понимать.       - Вы спросили понимаю ли я, что Вы можете меня прикончить. Я и отвечаю что - “хорошо”. От Вашей руки - хорошо.       Пальцы, сжимающие чужой ворот, невольно разжимаются, пока сам незнакомец будто бы готов истерически расхохотаться. Нет, он определенно ни черта не понимает. Зато юноша, будто бы почувствовав, что его простенького ответа недостаточно для разъяснений, коротко вздыхает, словно ему приходится объяснять ребенку, что такое “солнце” стоя прямо под ним на широкой улице.       - Если Вы убьете меня ради того, что озвучили, я не собираюсь Вам мешать. Тем более, Ваша формулировка подразумевает, что и “меня” существовать не должно, разве не так? А если Вы разломаете подобные места, то моя…сестра точно обретет свободу и это будет действеннее того, что могу делать - таиться и выжидать нужного момента, пытаясь добыть необходимую мне информацию. А если ценой ее свободы будет моя жизнь, то я с самого начала был готов уплатить эту цену. Значит, на данный момент для меня это самый выгодный и быстрый вариант достижения цели. Поэтому и говорю - “хорошо”.       Помедлив мгновение он, правда, все же добавляет:       - …к тому же, Вы правда очень красивы.       Мужчина, издав неясный гортанный звук, вроде как, с нотками отчаяния, почти что рывком подымается на ноги, подхватывая с пола маску и вновь водружая ее на свое лицо.       - Проваливай отсюда. Делай, что хочешь, только под ногами не мешайся. Видимо, у тебя что-то в голове повредилось, ты явно не в своем уме. Пока не мешаешь, нет и смысла тебя трогать.       Он явно направляется дальше, прочь от кажущегося ему безумным паренька, но сразу же напрягается, стоит ему заслышать поспешные шаги за ним следом. Готовый дать отпор, мужчина резко разворачивается и хмурится под маской, едва стоит взгляду вновь столкнуться с чуть ли не сияющим чужим лицом. Не знай он поднаготной, которая у всех… подобных была в целом схожей, особенно в плане результатов, то сравнил бы того с собакой, виляющей хвостом. Только вот прекрасно знал, насколько возможная перед ним опасность.       - Извините, что отвлекаю, просто подумал…разве Вам не будет проще, если под рукой будет человек, могущий открыть то, что Вам нужно и всякое такое?.. В качестве компенсации за потраченное время и…       - Чего ты добиваешься? - резко перебивает его мужчина и Матиас даже на секунду замирает, прежде чем по-наивному расплыться в улыбке, которую даже можно было бы назвать теплой.       - Я хочу последовать за Вами. Только и всего.       Мужчине на мгновение кажется, что его голову вот-вот пронзит острая мигрень, настолько ситуация выходила абсурдной, на грани сюра. Направляясь сюда он ожидал чего угодно, но не…этого.       - Мне не нужны слуги-болванчики. Если это все, то повторюсь, делай, что хочешь, только мне не мешай.       Он разворачивается, делает пару-десяток шагов и вновь замирает, с шумом вздохнув, и понимая, что парень продолжает идти за ним словно привязанный.       - Ты что, собака? Почему все никак–       - Гав? - юноша реагирует моментально, еще и склоняя голову набок, что в обычной ситуации можно было бы назвать если не милым, то уморительным. И мужчина сдается, попросту махнув рукой и решив, что сначала дело, а потом уже это…сумасшествие.       Последующие действия для него привычны, будь то взлом систем, которые Матиас, явно решив последовать своему слову, облегчает в разы, будь то разборки с другими охранниками. Правда, в последнем случае, незнакомцу вновь приходится ощутить небольшой приступ ощущения сюрреалистичности - юноша и глазом не моргнув помогает и в этом. Просто какое-то безумие.       Стоит всему процессу саботажа подойти к своему концу, а мужчине даже на несколько секунд забыв про добавившуюся сверх обычного “проблему” и направится на заслуженную передышку, как “проблема” напоминает о себе сама небольшим присвистом с нотками восхищения, не отставая ни на шаг.       - Да чего ты ко мне прицепился? Добиваешься мести? Или может, хочешь втереться в доверие по чужому приказу? Я же сказал, ты можешь делать, что хочешь, меня это никак не касается. - замерев на месте он достаточно резковато оборачивается к парню, но тот лишь рассеянно смаргивает и, кажется, даже не понимает почему в него бросаются подобными фразами.       - Так я и делаю то, что хочу, как Вы и сказали. Хочу следовать за Вами. - непонимающе уточняет он в ответ, снова с интонациями того, кто объясняет банальные вещи. - Месть? Да, я бы хотел, наверное, отомстить за то, как жил большую часть своих лет, но…не то, чтобы у меня было с чем сравнивать. Все как-то…затерлось, что ли. Я просто хочу, чтобы моя сестра жила нормальной жизнью, а не той, что у меня…у нас. Только и всего. То, что Ваши…цели кажутся мне еще и правильными, лишь приятное совпадение к моей.       Он снова склоняет голову вбок, точно и вправду был каким-то переродившимся псом.       - И разве плохо для Вас иметь дополнительную силу, возможности? Подспорье? Разве это не сократит время и затраты? Так же действительно рациональнее, чем тащить все в одиночку. Не понимаю, отчего Вы так противитесь…       Мужчина понимает, что говорить, а точнее даже “спорить” с юношей - все равно что стучать по дереву - потрать сколько угодно сил, а полноценного оркестра не выйдет, так, пародия. Поэтому предпочитает лишь развернуться, продолжив первоначальный путь, в глубине души надеясь, что парню наскучит избранное им действие и как-нибудь сам от него отлипнет и отвалится по дороге.       Чуда не происходит. Юноша даже молчком следует за ним, держась на расстоянии шага - достаточного, чтобы успеть захлопнуть перед его носом входную дверь в простенькую квартирку, но недостаточного для того, чтобы хотя бы немного расшевелить надежду, что тот отстанет сам. Действительно, словно самый преданный пес. Только вот что он сделал для такой преданности? Бред.       Секунды превращаются в минуты, а минуты в десятки. На истечении получаса, мужчина все же решается заглянуть в “глазок” и даже успевает обрадоваться тому, что в него видит лишь блаженную пустоту, а не ставшую уже знакомой фигуру. Правда, на свое же счастье, он решает приоткрыть дверь, чтобы убедиться и практически сразу давится почти что сорвавшимся вздохом облегчения - юноша, едва заслышав шум, снова точно верная псина вскидывает голову. Снизу. Оттуда где без лишних сомнений устроился прямо на полу рядом с дверью.       - Черт побери, заходи, привлечешь ко мне ненужное внимание, целую толпу зевак своим поведением. - мужчина чуть ли не шипит, но этого словно и не замечают. Лишь снова вспыхивают непонятной теплой эмоцией, прежде чем, подскочив, скользнуть за дверь, чуть ли не каждой клеточкой тела источая восторг и благодарность.       Проведя парня на кухню и кинув на стул, мужчина прислоняется к столешнице, легонько хмурясь и судорожно соображая что ему делать с так нежданно свалившимся ему на голову “счастьем”. Маска уже покинула его лицо, едва они вышли на “цивильные” улицы, а сейчас покоилась чуть поодаль. Матиас на нее даже не смотрел, лишь спохватившись, что, наверное, не так уж вежливо столь пристально разглядывать чужое лицо, глядел в основном в поверхность стола. Но нет-нет да скользил взглядом по мужчине. Странный малый. Будто дефектный, но…нет, что-то не сходится. Тогда должен был уже оказаться где угодно, но никак чуть ли не “элитой” на объекте. Противоречие на противоречии.       - Хочешь есть? - наконец практически выдыхает мужчина, на что юноша вскидывает лицо, которое вновь трогает слишком уж теплая улыбка. Так часто бывает, когда сдерживаешься в чем-то - после плещет через край.       - Ох, не беспокойтесь, мне сойдет и стакан воды с куском хлеба, а спать могу и вовсе на полу, я совершенно неприхотливый и–       - Значит, хочешь. - твердо и излишне отстраненно-холодно резюмирует мужчина, прежде чем завозиться за плитой, но даже так ощущая на своей спине пристальные взгляды.       Это просто смешно, но ему было бы гораздо комфортнее, если бы это ощущение несло угрозу, настороженность - да что угодно, вместо того искреннего любопытства и наивности, что, казалось, источал парнишка. Мужчина бы предпочел, будь на то его воля, оказаться в пылу боя или чем-то подобном, чем наедине с этим странным юношей. Увы, выбора особо и не было.       - Ешь.       Холодность на этот раз ощущается уж слишком напускной, излишней, подчеркнуто нарочитой, но Матиас будто бы и не замечает этого, лишь несмело подносит ложку ко рту, аккуратно пробуя, но даже так, на его лице отчетливо читается - не из-за боязни отравы. А от непривычки. От того, что перед ним блюдо, которое точно не видел и уж точно не пробовал прежде.       Стоит языку коснуться приготовленной еды, как лицо юноши практически мгновенно наполняется искренним восторгом.       - Это вкусно. Это очень-очень вкусно! Спасибо!       От буквально пышущими искренностью словам мужчина даже не замечает, как у самого самые краешки губ едва-едва дергаются вверх. Однако в остальном он сохраняет всю ту же отстраненность и равнодушие, словно всем видом говоря - не обольщайся.       Правда, едва парень закончит с наложенной ему в тарелку порцией и, не обронив ни слова мельком нет-нет да глянет на плиту, даже не понимая, насколько заметен этот жест для цепких глаз мужчины, тот практически сразу молча наложит ему новую порцию. Почему? Тот и сам ответить не мог. Его же даже не просили о добавке, но…       Он даже не сможет ответить, почему в итоге назовет свое имя, пускай и ценой неприятно царапнувшего по сердцу “Ох, тот самый? Понятно, отчего лицо показалось знакомым” - когда для большинства людей подобное было бы комплиментом.       И уж точно не сможет ответить, в какой именно момент прекратил попытки отделаться от высокого статного щенка, который свалился ему на голову, которого никакая холодность и отстраненность никак не отпугивала. Тот, кто должен был быть холодной бездушной марионеткой, способной переломить чужой хребет по щелчку пальцев, отчего-то в его окружении был...вообще не таким. По характеру, не возможностям.       - …так, как говоришь, тебя зовут? Повтори-ка.

***

      Даже в полутьме комнаты, покрытой прокравшимися кусочками вечерних сумерок, он отчетливо мог разглядеть каждую черточку чужого задремавшего лица, настолько сильно он запомнил его, так, что даже закрыв глаза, в полной темноте, мог явственно представить каждую деталь, морщинку, особенность.       Вот и сейчас Матиас беззвучно замер над закимарившим с книгой мужчиной, вдвое его старше, в кровати, боясь не то что пошевелиться, даже вдохнуть лишний раз, чтобы не разбудить. Но все же… в какой-то момент, будто потеряв последние капли самообладания, он легонечко склоняется очень близко к его лицу, отчаянно скользя взглядом по нему, в то время как собственное переполняет вихрь эмоций - то ли боль, то ли отчаяние, то ли…еще что-то.       Он мягко, с слегка ощутимым нажимом ведет кончиками пальцев по чужим губам и от одного этого у него самого сбивается дыхание, застревает новый вдох в горле, а по коже бегут мурашки.       Секунда, другая, он не выдерживает, не спустя столько недель, когда уже все семена, тщательно поливаемые день за днем, в его душе порываются расцвести пышным цветом, трепеща едва-едва сокрытыми бутонами.       Юноша коротко, но все же прижимается собственными губами к чужим, практически сразу отстраняется прочь, пусть и на считанные миллиметры. Этого достаточно, чтобы вновь задохнутся воздухом, забыть на мгновения каково это - дышать. А тишину сумрака нарушает лишь едва заметно дрогнувшее шепотливое:       - Я люблю Вас, Джованни.

***

      - И отчего ты так улыбаешься? - мужчина, до этого рассеяно вглядываясь в мельтешащую картинку телевизора, наконец, замечает, что Матиас, вместо экрана, предпочел пристально разглядывать его. Да еще и с такой широкой мягкой улыбкой, что сердце при всем нежелании затрепещет.       Юноша же в ответ легонько притирается щекой к чужой макушке - Джованни, устроив свою голову на его плече уже минимум полчаса как они решили глянуть какой-то недавно вышедший фильм, коротко жмурится, правда, скрыть собственное удовольствие ему удается не очень удачно, поэтому, Матиас в довершении всего оставляет на его виске короткий поцелуй.       - Просто вспомнил кое-что приятное. И то, насколько я счастлив сейчас.       Без каких-либо ухищрений, прямолинейно - он говорил так всегда. И поэтому мужчина только и может что бросить короткое:       - Скажешь тоже.       Правда, едва заметно покрасневшие кончики ушей не то, что можно спрятать от цепкого юношеского взора. Матиас не акцентирует на этом внимания, по крайней мере, вслух, подмечая только для себя, добавляя в альбом “счастливых воспоминаний”, и теснее приобнимает возлюбленного за талию одной рукой, все также прижимаясь щекой к чужой макушке.       - Позвонишь сестре? Ты, вроде, хотел.       - М-м, чуть попозже, как фильм закончится. Она же в надежных руках и счастлива, а у меня ничего срочного. - откликается парень, замирая на секунду, раздумывая, прежде чем вновь оставить короткий поцелуй и уже после этого вернуться вновь к прежнему положению.       Мужчина издает неопределенный звук, похожий на вялое возмущение, но дальше этого не идет, не тогда, когда трактовка может оказаться и противоположной. Особенно когда он сам явно еще сильнее расслабляется в чужих руках.        “Мой дорогой Джованни”       Проносится разливающимся по венам юноши теплом, пока нелеповатая заметная улыбка никак не желает покидать его губ.       Нет, все же, впервые он счастлив. И этого стоило так долго ждать.       Долго? Впереди еще большее “долго и счастливо”.