Комплексы

Он прекрасно знал о её комплексах — во многом благодаря разговорам с Аресом визави. При всей своей невнимательности к деталям в бытовых вещах, Завале хватало дедукции понять — Александрия не любила свое тело. Возможно, даже ненавидела. Он замечал это и раньше, но особенно явным стал факт, когда они начали вместе жить. Когда по утру Алекс вставала чуть раньше, думая, что он спит, — и до сих пор не подозревая, как малейший шорох прерывал чуткий утренний сон — подходила к зеркалу, совершенно нагая или в спальных майке и шортах, представая перед ним с разных ракурсов и неизменной тоской во взгляде. И Завала искренне не мог понять — почему? Шакс, зычно смеясь, утверждал, что понимание женщин — целая наука, в книжках не писанная, а оттого его заскорузлому генеральскому уму непостижима. Икора — что каждая отдельная личность представляет собой «калейдоскоп опыта и обстоятельств, выливающегося в соответсвующее поведение». Кейд… покатывался вместе с Шаксом, ободряюще прихлопывая по плечу. Слоун, обладая образцовой проницательностью и никудышным чувством такта, лишь вскидывала бровь и вопросом на вопрос интересовалась: «А что, собственно, Александрии в себе может не нравится?» Завале знать бы хотелось, что она видит, когда смотрит в зеркало. Много ли обращает внимания на нехарактерный ее белесому корпусу шрам-вмятину слева под грудью, о происхождении которого в штыки разговаривать отказывается? Или причина тревог — чистая макушка, то и дело спрятанная под багряным капюшоном? Узкие бедра, широкие плечи? Большой рост? Перечисляя в голове возможные варианты, он лишь укреплял своё непонимание. Странник свидетель, во всей вселенной для Завалы не найдется женщины краше капитана-титана Александрии-12. Он никогда не решался спросить напрямую. Скорее всего Александрия бы увильнула от ответа, соврала бы, сказав, что он всё выдумывает, как до сих пор врёт о наличии голода. Любой бы на месте Завалы злился… но ему просто не хотелось. Он знал её со своих самых первых лет в Свете. Знал, что в вещах действительно необходимых Александрия была прозрачнее стекла. Оттого прекрасно понимал — врёт она о себе, дабы его меньше беспокоить, не добавлять к итак скопившимся волнениям. И за это Завала любил её ещё больше. Он не задумываясь отдал бы ей свои глаза — дабы Александрия увидела, как он смотрит на нее. Как подмечает переливы на её телесных материалах в лучах едва проснувшегося солнца. Как заворожен изгибами грациозной, восхитительно чувствительной к его губам шеи. Как его пленят сильные, играючи крушащие стены, невыразимо ласковые руки, чьи объятья разгоняют кошмары. С каким восхищением он наблюдает за её уверенной, нехарактерно лёгкой походкой, за размеренным покачиванием бедер. Как сверкает взгляд, готовый свернуть горы, как пленит решимостью речь… И каким нежным становится её соблазнительно томный говор, подернутый статью, а взгляд — поволокой. Как она одним шепотом заставляет мурашки побежать по телу и отдаться во власть момента. Момента, где он, прижатый к кровати её весом, ласкаем прикусывающими поцелуями и вольными пальцами, прекрасно знающими, как и что нужно сделать, дабы заставить его стонать имя — Александрия. Сжимая в руке одеяло на её половине, Завала повернулся на бок — этого достаточно, чтобы привлечь её. Чтобы, как пташка, она подпорхнула к кровати, обрамив ладонями лицо. Поцеловала в щеку, лоб и губы, заглянула в глаза и прошептала — Доброе утро. Обнимая её плечи с мягкой улыбкой на лице, он не позволил ей отстраниться. Оставляя между ними контакт взглядов, безмолвный и в то же время невероятно многословный. — Ты прекрасна, — перебирая пальцами позвонки, говорил он, читая в приглушённом свете окуляров смешавшиеся между собой грусть и восторг. Александрия спрятала лицо ему в шею, тихонько, по-девичьи смеясь — как смеялась только ему, — пока Завала обнимал её, перечисляя, как бесконечно любит её шрам, чистую макушку, бедра, плечи и возвышающийся над ним рост. Он прекрасно знал о её комплексах — и знал, что в его силах помочь от них избавиться.