Невероятно трагическое приключение Полли и Кота

      Премерзкое чувство потерянности и одиночества, казалось бы уже впитались в кожу, проникая и заполняя каждую клеточку тела. Он должен был привыкнуть к этому. Должен, но не мог. Не знал, как ему дальше жить и что делать. Вопрос «почему?» он твердил, как мантру, как молитву последние две недели, как впервые оказался здесь. Пусть ответ ему известен и всегда был, но как можно поверить, что это правда случилось? Что это не шутка?!       Серое небо рыдало за него.Этому Максим был несказанно рад, что от абсурдности его радости сводило скулы, искажало рот в истеричной улыбке. Надо быть осторожнее. Это не то место, где люди улыбаются. Здесь плачут и скорбят, потому что так принято. Макс же просто не мог. — Ты не любишь слёзы, — хрипло в усмешке вырвалось с потресканных и искусанных губ. Он не говорил в прошедшем времени, хоть и видел гроб, и даже как его погрузили в землю ровно на два метра. — Дай мне знак!       Черная потрепанная ворона села на кованую ограду, громко гаркнув, ибо тот звук, что она издала сложно назвать карканьем. — Издеваешься, да? — рассмеялся Максим, думая обо всем. О перерождении и человеке, который больше не рядом. Больше нет. Люди, проходившие мимо окинули Макса презрительным взглядом. Он ощущался физически, что хотелось достать мочалку и мыло, дабы демонстративно помыться прямо здесь на чертовом кладбище под проливным дождем, лишь бы смыть с себя их разочарование и ненависть. Макс лишь сжал кулаки, понуро отворачиваясь к свежей могиле, усыпанной цветами и игрушками. — Ты ненавидишь розы, но утопаешь в них. Сегодня суббота. Может стоило выбрать другой день? Но Макс приходил сюда ежедневно, как ритуал в последние две недели. И почему на кладбище так людно? Это вам что площадь?! Прогулочный парк?! Нужно заплакать перед теми, кто уже не стесняясь оборачивался и разглядывал юнца, стоящего неподвижно уже час над могилой, словно черная горгулья, лишь статуя, а не вполне себе живой человек. Сейчас Максим рад дождю, они хотя бы создавали видимость соленых дорожек, бегущих по его лицу вниз. А глаза и подавно раскраснелись от натуги выдавить хотя бы что-то. Но ничего кроме опустошения. Рука в кармане сжимала клочок бумаги, уже изрядно потрепавшийся за время. В записке, адресованной Максу Котову только одна строчка:

«А я говорила, что помру первой?»

Вместо подписи кривовато нарисованная корона.