Там, где правит Полночь

Искать на вымерзшем насквозь корабле было нечего. Даже толстенные мачты, казалось, превратились в ледяные шпили, что уж говорить об остальном… Север не прощает ошибок, и уж тем более их не прощают они; эту немудреную истину лейтенант Олаф Кальдмеер знал слишком хорошо. Как, впрочем, знали ее и все, кого занесла нелегкая служить на Северный флот кесарии Дриксен. Изодранные заиндевевшие полотнища парусов, наверное, звенели бы, если бы поднялся хоть самый легкий ветерок, а тронь их — осыпались бы тонкими острыми осколками; но ветра не было. Изо рта вырывались и тут же таяли клубы пара, мерзло все тело, но пуще всего — уши да пальцы рук. Изношенные, измерзшиеся доски палубы заунывно скрипели при каждом шаге — и этот отвратительно, неестественно громкий звук был единственным, что нарушало торжественную тишину. Якорь был поднят, и одинокая «Фюльгья» медленно дрейфовала в паре хорн от заснеженного берега, но движение было едва ощутимым. Холодное море будто застыло неподвижным массивом, густая до черноты вода почти не шевелилась, не плескались волны о крутой борт…   «Затишье перед бурей», — невольно подумалось Олафу. Но он тут же отогнал эту мысль: нечего каркать заранее, когда и без того ясно, что вряд ли их здесь ждет хоть что-нибудь хорошее…  — Проверить бы, что внизу, — пробурчал хмурый Йохан, поплотнее кутаясь в шарф. Он с самого начала не одобрял решение послать на разведку всего двоих, но выбирать не приходилось: оставлять собственный корабль без защиты, когда половина команды и так все еще в лазарете после недавнего боя, было нельзя. — Уж больно здесь тихо.  Покинутый, пустой линеал нравился Олафу ничуть не больше, чем его старшему товарищу, и он безмолвно кивнул, поудобнее перехватывая зажатый в левой руке факел — их единственный источник тепла и света в этом царстве холода и тьмы. Если не считать оставшейся за их спинами такой родной и надежной «Велленгайст», до которой, впрочем, было сейчас не меньше получаса гребли.  — Посвети-ка, парень. Люк, ведущий на нижнюю палубу, примерз намертво — но у них были топоры, и под умелыми ударами промерзшее дерево раскололось, открывая путь в стылую пустоту… ...да вот только пустоту ли? Из черного зева взметнулась, клубясь, струя мерцающего голубого тумана. Ледяной призрак! Доски палубы с оглушительным треском вспучились под ногами, будто от невидимого взрыва, полетели во все стороны обломки дерева и металла; Кальдмеер едва успел отскочить, уворачиваясь, и со всего маху налетел грудью на фальшборт. От удара вышибло воздух из легких, перед глазами замелькали цветные пятна, в ушах зазвенело… Времени приходить в себя не было: где-то за спиной страшно закричал Йохан, и Олаф, неловко прижимая левую ладонь к ребрам — кажется, сломал как минимум одно, плохо, очень плохо, теперь он ограничен в движениях, — выпрямился и судорожно сжал в свободной руке лишь каким-то чудом не выроненный топор. Их было не больше десятка. Трое матросов, два мичмана. Капитан. Несколько офицеров. Нет, не так. Это раньше, живыми и теплыми, они были — матросы, мичманы, офицеры... То, что забрало их тела, не различало званий и чинов. Они стояли перед Олафом — холодные, окутанные голубоватой дымкой, с посиневшими, заиндевелыми лицами, с одинаковыми застывшими ухмылками на тронутых тлением губах, с призрачно мерцающими клинками наизготовку... И не спешили нападать.  А за их спинами — по ту сторону зиявшей теперь в палубе дыры — растекалась по доскам неопрятная багровая лужа. Как загипнотизированный, Олаф перевел взгляд выше, уже заранее догадываясь, что увидит. Йохан был еще жив… если только можно было так описать эту мучительную агонию. Он будто стоял, намертво пригвожденный к мачте ржавым, покореженным куском металла — кажется, обломком трапа, машинально отметил Кальдмеер, — который прошел через грудную клетку и явно перебил позвоночник; одна рука была неестественно вывернута, а живот — разворочен, и в страшной ране влажно поблескивало искромсанное нутро. Из пробитой груди еще вырывались булькающие хрипы, но глаза — это было видно даже издалека — уже начали стекленеть, а искаженные предсмертной судорогой губы — покрываться неестественной, потусторонней изморозью. Обрывки короткой куртки насквозь пропитались алым, создавая впечатление, будто кровь хлещет отовсюду сразу... Впрочем, возможно, так оно и было: дальше Олаф вглядываться не стал.  Вместо этого он поудобнее перехватил топор. И пошел напролом.