Все, что спрятано

Кэйа любит вино. Кэйа любит пить, любит состояние опьянения. Любит, когда становится спокойнее, а спится крепче. Для своих лет он чертовски уставший от жизни. Ему бы скорее уйти с работы и зажить спокойно, да только без сражений существование становится ужасно пустым, а без адреналина - тяжелым. Тем более каждое сражение может стать последним, а на том свете уже точно не нужно будет беспокоиться о нынешних проблемах. Кэйе бы стать слаймом и не думать ни о чем, скакать себе по полям да бить всех, кто попадётся. Сказка ведь. Но он тот, кем является, и от проблем избавляется как может. И если решение не предвидится, то потопить в алкоголе или просто забыть в бесконечных поручениях - самое оно. Конечно, оно болит. Одиночество болит, болит постоянная необходимость врать, болит миссия, болит выбор. Постоянно, непрерывно и каждую секунду. Шрамами, похмельем, мигренью, щеками от натянутых улыбок, запястьем от писанины, царапинами от своих ногтей. Болит настолько, что уже пора бы научиться с этим жить. Поэтому Альберих все боли засовывает подальше и выплывает в общество. Общается, шутит, смеется, учит и учится, помогает. Грустит или радуется, или что еще поинтересней испытывает - не знает, потому что это все приходится прятать вместе с болью. И правдой. Он уже даже потихоньку перестает понимать физическую боль, что, конечно, сказывается на здоровье, но ему какое дело, раз оно не беспокоит. Разве что взгляд тухнет и лицо сереет, но как будто когда-то было иначе. Вообще-то было. Только это бы тоже забыть, потому что при воспоминаниях начинает тошнить и что-то колоть в переносице, а это заставляет думать. В ту сторону думать не хочется. В той стороне Альберих так старательно все прятал. Все бы было замечательно, если бы в одном городе с ним не жило ходячее воспоминание. И о том, как взгляд горел, и о том, как шрамы появились. А сейчас оно еще и за стойкой стоит. Повезло, блять. У Дилюка тоже взгляд слегка уставший, но Кэйе удается разглядеть те искры в глазах, которые раньше были гораздо ярче. А значит, надо поменьше в глаза смотреть, чтоб таких сложных вещей не замечать. Капитан, к сожалению, не глуп, чтобы не думать о вине в этой усталости и о том, что ничего не может быть как раньше из-за него. Что ж. Такие труды на смарку. Он пьет еще и еще. Надеется просто дойти до дома и вырубиться. Но когда пьешь, как говорила Сахароза, вырабатывается слово, которое у Кэйи никак не останется в голове. Но означает оно, что алкоголь перестает действовать. И требуется больше. А потом появляются чертики перед глазами и прочие чудеса горячки, но этого пока в невероятно веселой жизни капитана не было, так что можно еще бутылочку пропустить. Ну и на взгляд, который на него кидают после отпуска каждого посетителя не реагировать. И Кэйа слишком устал, чтобы пытаться расшифровать эти выражения лица; и слишком не хочет думать, что он научился их различать по малейшии деталям после стольких лет нахождения под боком. А Дилюк и сам не знает что в этих азглядах. Эмоции у него конечно не совем атрофировались, хотя бы потому что иногда ему хочется плакать. Да и беспокоиться о ком-то еще не разучился, поэтому переживает за всех и каждого. Без этих умений было бы труднее беречь город. Он не готов никем жертвовать, кроме, пожалуй, себя. Было бы еще лучше, если бы острые слова не летели в окружающих его людей, потому что Рагнвиндр холит и лелеет воспоминания о том, как они впервые из него вылетели. Чтобы не повторять, конечно. Просто не скажем Дилюку, что он регулярно это повторяет; и воспоминания в нем живут, потому что в схватке с ними он проиграл. Он и сам не заметил, как боль стала определять его. Теперь Рагнвидр только тот, кем стал на свое совершеннолетие, и боится что-то с болью делать, потому что она твердит ему, что боль и есть он. А у винодела слишком много забот, чтобы еще внутрь себя заглядывать. И максимум, на который он способен - хриплое "Береги себя", когда отдает вино. И проглотить ком в горле, когда видит как трескается улыбка братишки.