Luxuria

Пылинки кружатся в свете редких солнечных лучей, украдкой проскальзывающих через щели в витражных окнах. В воздухе витает аромат ладана и ветхой древесины. По сравнению с высоким потолком и старыми полотнами с давно выцветшими красками, две фигуры у алтаря казались едва заметными. Первая - опустив голову, безмолвным призраком сидит на каменной лавке. Прямо за спиной - лик Господа, распятого на местами почерневшем от времени бронзовом кресте. Её некогда белоснежные одеяния сейчас обожжённые покрыты пылью и насквозь пропахли пеплом. Вторая фигура - облачëнная во мрак стоит пред своим ангелом на одном колене и смотрит в родные глаза. Они - сладкие зёрна граната. Такие запретные, но потому ещё более манящие. Даже Ева не смогла устоять пред этим грешным плодом, что уж говорить о Дьяволе. Но Дьявол, не будем таить, тоже хорош. Искуситель, соблазнивший грешника на жизнь. Сколько лет минуло с тех пор? Никто не знает, быть может, кроме самого Господа. Он точно наблюдает за ними. За падшим ангелом и его личным грехом, каждый воскресный вечер приходящими в эту старую ветхую церквушку. В место, где начался их путь искупления, вместе, рука об руку. В место, где Шерлок обещал, что если обгоревшие крылья когда-нибудь больше не смогут взмыть в небо - он поймает падающее в пучину ада тело и понесёт ввысь на своих руках, прямо как тогда. На часах уже 6 вечера, но старый заржавевший колокол больше никогда не сможет оповестить об этом освещённый закатными лучами город. Вместо него это сделают другие. Новые, звонкие, висящие высоко-высоко и красиво переливающиеся на свету. Но Лиаму он нравится. Нравится больше всех остальных. Здесь каждый уголок такой невероятно родной. От выцветших икон до скрипящих половиц, всё согревает потресканное сердце и заржавевшую душу. Время застывает, когда серафим, сам себя не помня, протягивает руку и касается мраморными пальцами чужой щеки. Ведёт подушечками по скуле, с нежностью заглядывая в лазурные очи. А там черти пляшут. Сначала пританцовывают, затем и вовсе пускаются в бешеный галоп, когда Шерлок перехватывает изящную кисть, обводит ноготком костяшки и подносит к губам. Шершавые, как и всегда, но сердце готово рассыпаться на части, когда они оставляют нежные поцелуи на каждой фаланге, согревая, но не обжигая. Дразнит. Переворачивает ладонь и проводит острым кончиком языка меж пальцев, на этот раз заставляя кожу пылать. Лиам прикрывает рот свободной рукой и тихо хихикает. Щекотно. Шорох одеяний. Мрачная фигура опускается на второе колено, окончательно оседая на пол. Изящная ладонь зарывается в мягкую копну кучерявых волос, не сжимая, лишь ласково пропуская через пальцы вьющиеся прядки. А Шерлок всё смотрит. Смотрит снизу вверх покорным псом, а краешек губ так и тянется вверх. Лиам сдаётся, ибо терпеть подобные провокации и в самом деле невозможно! Он нежно обхватывает лицо ладонями, наклоняется низко-низко и целует. Целует так, словно это последний день на земле, словно больше ни один сверкающий колокол не зальëтся радостным оглушительным звоном, воспевая славу Христу. Его губы - бархатные лепестки лилии, вжимаются в чужие суховатые и шершавые нисколько не боясь поцарапаться. Наоборот, возможно он даже жаждал этого. Чтобы из маленьких рваных ранок на нежной растерзанной коже просочились багряные струйки крови. Чтобы Дьявол смог упиться ими, утолить ужасную жажду сминая всё сильнее, выжимая всё до последней капли. Но он этого не сделает, как же ты мог помыслить о подобном, о юный серафим! Не посмеет. Поверь, но поцелуй с Дьяволом тоже может быть н е ж н ы м. Настолько нежным, что сводит скулы от приторной сладости. Хочется больше, хочется утонуть в пучине греха, но он не позволяет. Мягко сминает невинные лепестки, держит на грани грехопадения. Ты не желаешь этого, не поддавайся ужасному искусителю. Так кто же здесь истинный соблазнитель? То явно не Шерлок, нет. По-этому безвинности Лиам всё же предпочёл грех, самый сладострастный и манящий - Luxuria. Солнечные прядки упали на лицо, не давая разглядеть горящие напротив гранатовые глаза. Дьявол чувствует, как его подбородок приподнимают, чуть сдавливая скулы подушечками пальцев. Сейчас он словно сосуд с живительной водой, которым его Лиам никак не может насытиться. Углубляет поцелуй всё сильнее, желая слиться воедино, захлебнуться, наконец почувствовать себя живым. И Шерлок позволяет. Отвечает так, что воздух застревает в лёгких, оседает на стенках пеплом. Острый кончик языка скользит по небу, зубам, наконец встречается с чужим и о Боже! Из груди вырывается приглушённый звук, самый развратный и грешный из всех, что когда-либо слетали с бархатных губ. Где же вся твоя святость? Пальцы поддевают край обгоревших одеяний, позволяя им сползти на камень алтаря. Обнажая взору тело, прекраснейшее из всех, что миру приходилось лицезреть. Сам Давид прикрывает глаза, стыдясь того, что был создан далеко не столь совершенным как скульптурная, выточенная из самого драгоценного мрамора бренная оболочка юного серафима. Пускай мельтешащие со всех сторон стаей надоедливых стервятников ангелы больше не воспоют о его великолепии, но Шерлок готов сделать это сам и слова сии будут преисполнены восторгом и искренностью, кою доселе нельзя было услышать в лести возвышенных причитаний. «Я в восхищении» Он не боялся прикоснуться к белой коже, не боялся “опорочить“. Его подпустили, ему дали позволение, остальное сейчас не имеет значения. Шерлок подхватывает согнутую в колене ногу за лодыжку, подносит совсем близко и невесомо касается губами ноготка на большом пальце. По высоким потолкам разлетается тихий смешок. В ответ на него - горячо выдыхает, вызывая волну мурашек, заставляя инстинктивно дёрнуться назад. Лиам выскальзывает из плена чужих пальцев и опирается ступней на плечо, мягко надавливая пяткой. Лукаво смотрит из-под полуприкрытых ресниц. Насмехается. Он не стесняется свой наготы, отнюдь. Абсолютный восторг и восхищение, читаемые в сизых глазах опьяняют. Хочется, чтобы этот взгляд прожег насквозь, отпечатался прямо под кожей. Длинные коготки царапают нежную кожу бедра, поднимаясь всё выше и выше. Серафим с тихим выдохом откидывает голову назад, ища опору в шершавом камне алтаря, цепляется пальцами за оставленные беспощадным временем трещины. Горячее дыхание щекочет. Грудь вздымается и глаза распахиваются, обращая взор к небу когда кончик языка мажет по головке. Шерлок касается губами на пробу, оставляет влажные поцелуи, следя за реакцией. Невыносимо. С каждой секундой жар усиливается, вспыхивает горящей искрой на щеках, растекается пунцовыми пятнами по шее. Язык медленно обводит выступающую венку, прижимается к уздечке. Лиам резко выдыхает и опускает голову. Напряженный взгляд, подернутый туманной пеленой, прожигает насквозь. Шерлок смотрит исподлобья и продолжает медленно водить ноготком по внешней стороне бедра. Стопа с силой давит на изгиб плеча и пальцы в ответ сжимаются на мягкой коже. Какая нетерпеливость. Так уж и быть, Дьявол готов исполнить твой приказ. Он наконец вкушает запретный плод, полностью вбирает в рот головку, посылая вибрации лукавым смешком. Лиам шипит сквозь зубы, царапая пальцы о камень. Все эти чувства слишком порочны, слишком неправильны. Они дурманят голову, опьяняют разум, затягивают в пучину из которой, по правде говоря, выныривать совсем не хочется. Отдаться сладострастному греху - вот чего действительно желает его душа. Шерлок опускается всё ниже, не обращая внимания на давление в области плеча. Сжимает подрагивающее бедро сильнее, широко ведёт языком. Смотрит прямо в глаза и Лиаму с каждой секундой становится всё сложнее дышать. Ещё чуть-чуть и он непременно сойдёт с ума. Пальцы снова путаются в чёрных прядях, не решаясь оттянуть или, наоборот, притянуть ближе. Сдерживаться всё тяжелее, он мечется. Выгибается, почти соприкасаясь лопатками с граненым камнем. А Шерлок вновь смеётся. Ему претит мысль о том, что они сейчас предаются греху прямо пред ликом Господним. Картина, безусловно заслуживающая внимания великих деятелей эпохи Ренессанса. Лиам зажмуривает глаза, приоткрывает рот в безмолвном крике и ему кажется, что небо вот вот рухнет на землю. Грудь тяжело вздымается, стёртые пальцы отпускают свою опору. Дьявол поднимается с колен, тенью своей укутывая разморенное тело. Оно прижимается ближе, нежная ладонь ложится на шею. Другая - обхватывает кисть руки, ласково притягивающей голову Серафима. Всё такие же шершавые губы оставляют невинный чувственный поцелуй на щеке. В этой ветхой, забытой и Богом и человеком церквушке две влюблённые фигуры застыли в мгновении, освещённые последними лучами заходящего солнца.