Я снова разучился дышать

Я жил без надежды на светлое будущее, считая дни до смерти после гибели Фарлана и Изабель, но Смит всё же помог мне окончательно не погрузиться в пучину тьмы. Я не стал верить в то, что всё будет хорошо и стоит лишь подождать, нет, но вера в человечество у меня появилась. По вступлении в разведкорпус я был встречен вниманием, и его стало ещё больше, когда на своей первой вылазке я показал высокие результаты. Через некоторое время меня повысили, и я уже был одним из капитанов, а там и до надоевшего прозвища «Сильнейший боец человечества» было рукой подать. Я никогда не мечтал становиться известным, но стал, и это порядком раздражало, особенно эти мерзкие перешептывания людей, будто я клоун их развлекать. Может они и не говорили этого мне в лицо, но я знал, что люди считают, раз я «сильнейший», то был обязан спасти их сына или дочь, несмотря на построение отряда и так далее. Лицемерие. Почему многие считают, что быть сильным легко? Не понимаю. На мои плечи вечно что-то падает: смерти солдат, слёзы родителей, которым я, бывало, приносил ужасные вести, обвинения, осуждения. Многие рассчитывали на меня в сложных ситуациях, отчего я чувствовал себя должным. Разве я хотел этого? Я не жалуюсь на свою жизнь сейчас, так как если бы не Эрвин, я бы, вероятно, уже давно сгнил бы в трущобах. Но, тем не менее, вся эта рутина заебала. Ежедневно мне приходится заполнять неописуемое количество документов, в то время как мои коллеги получают работу в меньших количествах. Нечестно. Будто мне нечем заняться. Ощущение, будто я уже всю задницу себе отсидел за этим ебанным столом. Я не перестану ворчать, когда Эрвин приносит мне очередную документацию. Потому что это, блять, его работа, и он должен ее выполнять, а не перекидывать на меня. Но это наименьшее, чем я могу отблагодарить его за так званое спасение. Усталость продолжала наступать, а мой настрой уже давно погас. Однажды я заснул прямо за столом, с тех пор это однажды повторилось дважды, потом трижды, и «однажды» превратилось в постоянно. Кажется, что тогда я и отучился засыпать на кровати, как нормальный человек. Хотя был ли я вообще когда-то нормальным человеком? Разве что до того, как встретил Кенни и взял в руки нож. Один раз, снова заснув в рабочем кресле, я проснулся накрытый пледом. Накрытый, черт его дери, пледом. Ночи тогда действительно были холодными, но меня это особо не волновало. Только вот, кажется, беспокоило кого-то другого. Это повторялось. Каждое утро я просыпался накрытым. Было тепло то ли от мысли, что кто-то обо мне позаботился, то ли от того, что не замёрз вночи. Через некоторое время это, как ни странно, начало меня раздражать, но я позволил всему пойти на самотёк. У меня попросту не было времени для разборок. В очередной раз сидя за бумагами, я, кажется, задержался дольше обычного, из-за чего и выяснил, кто же то был. Когда дверь приоткрылась, показалась светлая макушка, а следом голубые, словно чистое небо, глаза, встретившиеся с моим грозным взглядом. Я тогда устроил ей, бедной, некий допрос. Узнал, что ей стало меня жалко, мол работаю много. Стоило признать, что её слова тогда задели моё самолюбие, но, несмотря на это, я позволил ей помогать мне. Заполнять документы стало легче, наверное из-за того, что разделил работу с кем-то, — я так думал. Я и сам не заметил, как начал ждать её появления в кресле напротив, всё ожидая и ожидая, когда она придет вновь мне помогать. Постепенно наши исключительно рабочие отношения переросли в дружбу, она открылась мне, рассказывала разные истории из своего детства и прочее дерьмо. Я слушал, изредка как-то комментируя. Однажды, глядя в окно и попивая теплый чай с бергамотом, я заметил её на улице. А ведь было уже поздно и колокола пробили отбой ещё два часа назад. Естественно я характерно цокнул со столь нахального поведения. Тогда я решительно вышел из своей комнаты, собираясь раздать ей и её брату, как позже выяснилось, пиздюлей за нарушение устава. Оказавшись на улице, мне пришлось искать их, поскольку эти двое проказников уже куда-то смылись. Я нашёл их у входа в лес, где разведчики часто устраивали посиделки у костра. Не желая, я случайно подслушал их разговор, реплики из которого до сих пор раздаются эхом в моей голове, вызывая нестерпимую головную боль. — «Прекрати. Даже не думай об этом». Если бы я только знал тогда, что значат эти слова, звучавшие из уст её братца.. Но я пропустил это мимо, обратив внимание лишь сейчас, когда это осталось жалким воспоминанием. Тогда я подошел к ним, встав позади парня, так, что он меня не видел. Но прекрасно видела она. Её лицо нужно было видеть, когда поняла, что их поймали. К тому же я, а не условная Ханджи, что гораздо популярнее у солдатов в хорошем смысле. Тогда-то и была произнесена фраза, от которой сердце участило ритм, разгоняя странное тепло по телу. — «Ха-Ха! Видела бы ты сейчас себя! — парень издал смешок и ухмыльнулся. — Ты что, своего любимого капитана Леви увидела?» Я прокашлялся. И из веселого оскала губы парня исказились в испуге. Тихое «Ой», и наступило неловкое молчание, которое я торжественно оборвал, приглашая нарушителей в свой кабинет на следующее утро. Стоит признать, что я долго размышлял, что же всё-таки значило это прилагательное «любимый». Был ли это сарказм? Ответ до смешного прост. Только я не хотел этого признавать, хотя было приятно. Со временем я стал всё больше разглядывать её, обращая внимание на мельчайшие детали в её внешности. Помню, как невольно задержал взгляд на её губах, когда она жаловалась на кого-то из солдат и почему-то дулась. Я не слушал. Был слишком занят своими делами. В конце концов я, приблизившись к ней, поцеловал. После моего спонтанного действия она начала меня избегать, а я корил себя. Всё же я привязался к этой девке. Вот только я как был, так и есть ужасен в выражении собственных чувств. Где-то через неделю мне удалось поймать её в столовой поздно ночью за приемом каких-то таблеток. Я не обратил на них внимания, а был должен. Всё же нам удалось поговорить, но в воздухе прямо-таки витало напряжение. В итоге мы смогли наладить отношения, пусть всё было уже не так как раньше, но я наслаждался каждой минутой, проведённой с ней. Жалею лишь о том, что во время этого наслаждения я будто отключал способность слышать. Спустя месяц была организована вылазка, которая закончилась полным разгромом. Численность разведкорпуса снизилась в разы. Мы потеряли слишком многих. После этого на меня свалилось очередное огромное количество письменной работы, и она снова пришла мне помочь. Я действительно был рад увидеть её живой. Тогда, когда она снова показалась в дверном проёме, я расслабленно вздохнул, но внутри начала нарастать тревога. Все же не стоило мне тогда целовать её. В этот раз она не была разговорчива, я не стал расспрашивать. Не хотел мучить расспросами и прочим, понимая, что не стоит срывать пластырь на незаживающей ране. Единственное, я не знал её масштаб. Перед тем, как в тот вечер уйти ночевать к себе в комнату, она сказала: — «Землю не возделывают инструментами — за неё сражаются железом и кровью, так ведь? Когда снова пробьёт час суда, завеса смерти опустится вновь. Тогда борьба людей и титанов станет не более чем полуночным вальсом». Это стало её последними словами. На следующий день её тело обнаружили бездыханным в её же комнате. Она, черт возьми, совершила суицид. Когда впервые увидел её мертвой, то забыл как дышать. Внутри всё сжалось. Я, блять, чуть ли не заплакал как мелкий пиздюк. В конце концов когда-то я должен был поплатиться за свою эгоистичность. Как оказалось, на той вылазке погиб её брат. Мне рассказали, что они были словно не разлей вода, хоть у них и была разница в возрасте около четырех лет. Пазл в голове сложился, и тогда я понял, что всё это время она была тяжело больна. Больна душой. В каждом нашем «диалоге» она ждала поддержки, ждала, что я услышу, помогу ей. К сожалению, её слова, которые я не слышал, просто не хотел, только сейчас начали звучать в моих ушах. Тогда, сидя в тишине, она ожидала поддержки и инициативы с моей стороны. Больнее делает сознание того, что мои чувства не были безответными. Это я понял по клочку бумаги среди штампованных документов. Она призналась. Высказала всё, что обо мне думает. Чёрт. Она редко говорила что-то обо мне, но метко. Метко до ужаса. Если бы я только мог попросить прощения… Сейчас я безусловно жалею о том, каким же всё-таки эгоистом я был. Вероятно, зная то, чем это закончится, поступил бы иначе. Но в прошлое нельзя вернуться, хотя, если бы у меня был шанс, то я без раздумий бы его потратил на то, чтобы вернуть всё вспять. Я бы обнял её хрупкое бледное тело, прижал бы к себе, пытаясь как-то поддержать. Кажется, я знал её слишком плохо, чтобы претендовать на её сердце.