Все, что захочешь

Сильнее всего короля Эйгона, Второго своего имени, выдавали руки. Они тряслись, как у заправского пьяницы. Смотреть на них было неприятно, но Эймонд не отводил искалеченный взгляд. Хелейна любила наблюдать за гадкими насекомыми, а он предпочитал людей. Люди были куда гаже. — Поднимем же кубки за моего брата! — Эйгон приобнял Эймонда за плечи и по-родственному встряхнул его. — Он положил начало нашему славному делу, доказав, в чьих жилах течет истинная кровь дракона! Этот пир — в его честь. Эймонд перевел взгляд на мать: та смотрела перед собой, и в ее глазах застыла черная, бескрайняя пустота. Эймонд знал, она не рада смерти мальчишки Стронга, как и Хелейна. Когда Эймонд пришел навестить сестру, та не позволила себя обнять. Отшатнувшись, как от чужака, она выдохнула: — Зверь под досками, он вернулся, он здесь! «Здесь, — подумал Эймонд, терпя пьяные объятия и фальшивое славословие. — Я вернулся». Кто бы мог подумать, что люди такие хрупкие. Даже те, кто от крови дракона. В ублюдке Люцерисе, впрочем, драконьей крови было маловато. Эймонд улыбнулся: сегодня его день, ведь он победил, он оказался сильнее. Объятия Эйгона пачкали, чернили липкой грязью, но никто, кроме Эймонда, не замечал этого. Разве что Хелейна могла бы заметить… Но она больше не смотрела на Эймонда. Она больше не любила его, ставшего убийцей. Эймонд ведь не хотел убивать глупого щенка Стронга, он пытался успокоить Вхагар, но не смог. Это огромная ложь, это иллюзия — то, что они, Таргариены, имеют над драконами власть. На самом деле дело обстоит ровно наоборот. Вхагар тем временем тосковала, Эймонд чувствовал это. Ее голод был растравлен, но отнюдь не утолен. «Больше крови», — стучали в висках отрывистые слова на валирийском. Вхагар всегда говорила с ним на древнем языке предков, и ее голос звучал надсадно и по-старчески скрипуче. — Я вас оставлю, — сказал Эймонд, поднявшись со своего места. Голос Вхагар болезненно пульсировал в висках. — Дорога утомила меня. Эйгон бросил что-то в спину, но его слова не имели значения. Вхагар ждала Эймонда, и следовало поспешить. Вот любопытно: говорил ли мертвый ублюдок со своим драконом, не словами, а в мыслях? Говорил ли так хоть кто-то из драконьх всадников? Эймонд вполне допускал, что безумен и что выдумал себе голос Вхагар, но эта мысль не нравилась ему. Спросить бы у дяди Деймона, он бы не стал лгать про такое, про действительно важное, но уже нельзя, они больше не поговорят, и Эймонд не попросит хотя бы подержать в руках Темную Сестру. «Деймон безумен, как и ты. Какая разница, что бы он сказал», — напомнил себе Эймонд. Он опустился на ступени, что вели вниз, к драконам, и рассмеялся. Он не хотел убивать родича вот так, нет, это тошнотворно и гадко, это хуже, чем пауки, чем объятия Эйгона… «Ко мне», — приказала Вхагар. Эймонд торопливо поднялся на ноги и пошел к ней, к единственной, кто его любил.

***

Вхагар была прекраснее любой женщины и могущественнее любого короля. Эймонд опустился перед ней на колени и уткнулся в чешуйчатый шершавый бок. «Ты грустишь, детеныш. Почему?» Вхагар с самого начала называла его так — детенышем. Эймонд прощал ей это унизительное слово. — Я не хотел, — шепнул Эймонд на валирийском, задевая губами чешую и царапаясь в кровь. — Он же совсем мальчишка, этот Стронг… Я лишь хотел посмеяться над ним, как он смеялся надо мной. Я не хотел его смерти. «Ложь», — хлестко ответила Вхагар и хрипло выдохнула. Внутри ее тела пульсировало пламя, родственное тому пламени, что горело в крови Эймонда. «Ложь, — повторила Вхагар. — Ты хотел, я прочла это желание в твоем сердце. Ты ненавидел ублюдка, он мешал и справедливо умер. Я лишь исполнила твою волю». Эймонд зажмурил единственный уцелевший глаз. Сапфир во втором показался мучительно неудобным. Вхагар мерно дышала. Эймонд вспомнил мальчишку Стронга — карие глаза, темные кудрявые волосы, упрямо поджатые губы… Как такой мог быть его родичем? Бастарду и рождаться-то не полагалось, не то что долго жить, однако Эймонд представил Стронга взрослым, высоким, широкоплечим. Эймонд вызвал бы его на тренировочный бой и легко победил бы, и смеялся бы, пока ублюдок валялся на песке и злобно сверкал глазами. А потом, наверное, протянул бы руку и помог подняться. Или нет, не помог бы. Ничего из этого не случилось бы, никогда, Вхагар не ошиблась. Эймонд давно мечтал разделаться с выблядками шлюхи Рейниры, и однажды он доберется до каждого из них, и до ее предателя-мужа — тоже. «Я голодна, — сказала Вхагар. — Нам придется убивать снова. Много. Ты слышишь, детеныш?» — Да, — ответил Эймонд и слизнул кровь с губ. — У тебя будет все. Все, чего захочешь. Клянусь тебе. Вхагар издала тихий урчащий звук. «Хороший детеныш. Мой». — Твой, — подтвердил Эймонд. — Только твой. Он больше ни в чем не сомневался.