Оркестр гремит басами

Том не астматик и никогда не болел чем-либо хроническим. Ну, по крайней мере, он так думал всегда. Иногда он мог приболеть в простудные сезоны, иногда летом чихнул и всё – ангина. Вот только после очередной прогулки с друзьями, когда всё было в порядке, он стал чувствовать себя.. не совсем так, как обычно, отчего в следующие дни отказывался от выходов на улицу. Через неделю стало плохо, на руках и ногах стали отчётливо видны вены, да ещё и не как обычно, а черноватыми. Том хотел обратиться к врачу, но всё откладывал, отмахиваясь. Зря. Боль становилась постоянной, кашель, но он всё не понимал что с ним происходит. Поиск в интернете помог лишь отчасти – он узнал, что могло вызвать все эти признаки. Но вариантов было несколько, потому он решил подождать ещё немного. Плохой идеей было ждать. Пускай он и понял, чем именно болеет, но только после того, как сразу в нескольких местах на теле стали прямо из-под кожи выбиваться ростки неизвестных ему растений. Это было мучительно больно, потому первые дни он отлёживался у себя, сидя на обезболивающих препаратах. Видит бог, он старался не сдохнуть. Пытался остановить рост, срезал, словно набухшие кровью, бутоны – всё одно: они начали расти ещё больше. Кашель становился всё более кровавым и постепенно из горла стали вырываться лепестки вместе с бутонами вперемешку с кровью и ещё чем-то. Кажется, то были шипы. Это бы объяснило, почему дышать тоже было больно. Если честно, уже на этой стадии Тома охватил ужас. Уже тогда он знал, что не выберется. Конечно, он знал из-за кого заболел этой вымышленной болезнью. Как он вообще смог заразиться такой вселенской дрянью? Её же не должно существовать, разве нет? Хотя, раз упоминания случаев заражения есть, значит она не совсем вымышленная.. может быть, власти хотят скрыть факт распространения, иначе почему Том нашёл так мало информации? И, конечно, он не будет признаваться. Какой имеет смысл? Это не важно. Торд не примет его. Том отлично знает, что, пускай их обмен колкостями шуточный, Торд всё равно не испытывает к нему ни капли симпатии. Честно, легче просто вскрыться и не мучаться. Может, даже просто обрезать пару самых больших бутонов и истечь кровью. Это было той навязчивой мыслью, которую он едва ли допускал в разум, но она всё время таилась в закоулках сознания. Легче умереть. Прошло уже несколько недель, и сейчас Том не может и есть. Лишь открывает рот, как цветы падают с языка. Это невозможно. Это блядски больно. Это заставляет и так опухшие от бессонницы глаза заливаться непролитыми слезами. Глупый, думает, что так и не прольёт их до самого конца. Вся спина и ключицы с икрами в почти полностью раскрывшихся кровавых розах. Он словно становится ходячей клумбой, о чём продолжает шутить и с друзьями, от которых и не собирался скрывать это дерьмо. По крайней мере, решил перестать после первой фазы. Какая разница, если он и так всё перепробовал, кроме признания и операции по удалению опухоли в сердце. Кажется, там говорилось что-то про семена в сердце, от которого всё идет по венам и артериям. Он бы сразу выбрал второй вариант, не будь этого любимого всеми «но». Операция – потеряет все чувства, не останется даже страха или сочувствия. Именно это и останавливало. Но, честно говоря, это было последним выходом, ведь умирать так рано он всё же не хотел. Тем более, ему предстоит умереть от своих чёрных глаз, а не от чёртовых цветов, потому поделом им, пусть опытный хирург вырежет сердце Томаса и он станет бездушной машиной для достижения целей. Худи и штаны стало носить невыносимо. Том в эту зиму бы точно заболел ещё чем-нибудь, если бы уже не был на грани смерти. Начало декабря, за окном во всю метель, а ему приходится ходить в одних шортах из-за того, что широко распахнутые цветы, питающиеся его кровью, идут по всем венам. На груди располагался самый большой и красивый цветок, красными переливами напоминающий о неизбежной кончине Риджуэлла. Он уже и не пытался что-то делать с этим, а только наконец решился нанять специалиста, который избавит его от того, из-за чего Том не может есть и спать нормально уже которые сутки. Цветок на языке, цветок совсем рядом с глазом, почти полностью закрывающий обзор, цветок из виска, среди волос один, а ещё десятки по шее и груди, где находилось самое густое скопление. Безусловно, это выглядело дьявольски прекрасно. В последние дни Том даже продал пару снимков, получившихся только благодаря хорошему вкусу Мэтта и художественному зрению Эдда. На деньги и был нанят врач, о чём они, конечно же, не были в курсе. В последний день Эдд и Мэтт уже который раз пытались выпытать у Тома, кто же девушка, к которой у него имеется неразделённая любовь. Он их понимал, но разве что отчасти. Какая разница, если ничего не исправить. Ему даже признание не поможет, даже если Торд ответит взаимностью, он просто физически не сможет жить со столькими цветами на себе. Уже сейчас он передвигается еле как из-за чёртовой боли, которая давно пронзила само его существование и медленно душила до самого конца. — Том, пожалуйста, тебе нужно хотя бы попытаться признаться ей. Почему ты сразу обрубаешь все варианты? Может, всё будет хорошо и ты будешь счастлив с ней, когда она ответит взаимностью? – Эдд не унимался даже сейчас, когда Том был готов выйти из дома, сесть в такси и уехать в больницу, где его уже ждал найденный хирург. Скромный рюкзак в клетку с теми небольшими пожитками, что были у Тома, стоял у порога, напоминая о том, что операция уже совсем скоро. — Вот именно, Том! Признайся, не узнаешь, пока не попробуешь! Или может, если скажешь, кто она, то мы сможем помочь вам сойтись? – подхватил Мэтт, заведя уже порядком надоевшую Тому шарманку. Торд стоял у окна и курил, как-то нервозно выдыхая дым в распахнутую форточку. Все в доме сейчас были на нервах. Лишь уставший Том вёл себя гораздо тише обычного, если вспоминать о том, каким он был пару месяцев назад. Как ещё не сдох за это время остаётся загадкой для всех, а в особенности для доктора, который чуть в обморок не упал, увидев, во что превратилось тело Томаса за это время. Риджуэлл не ответил, как в прошлые разы, что уже слишком поздно, а заколебался. Ну, другого шанса точно не будет. — Хорошо, я скажу, – Томас глубоко вздохнул и, повернувшись в сторону окна, тихо произнес: — Торд, я люблю тебя. Такую тишину он слышал всего пару раз за всю свою жизнь и сейчас уж точно был уверен в том, что это отказ. По глазам видел. Наверное, не часто Торду признаётся в любви тот, кто всегда подкалывал его на тему этой самой любви. Гоулд виновато отвёл взгляд вниз, а Мэтт поджал губы, уставившись в пустоту. Больше выходов нет. Томас криво усмехнулся и поднялся с кресла, тяжело опираясь на цветы, не осыпающиеся ни при каком неосторожном движении, а лишь при нацеленном нанесении вреда. Больно, но он вытерпит. Совсем немного осталось. — Видите? Вот и все, – парень легонько поворошил ладонями их макушки, оставив по щелбану на лбах обоих и игнорируя зудящую боль в местах соприкосновения цветов с кожей других. – Я не умираю, парни. Всё будет хорошо. Даже самому слабо верилось в это. Уже у выхода из гостиной он тяжело закашлялся, с трудом не теряя сознание от того, что задыхался. Почему-то это было не как всегда, а в разы больнее. Словно в последний раз. Горло болезненно царапали шипы, длинные стволы всё никак не выходили из глотки, пока он пытался хоть что-то вдохнуть, сидя на полу в ванной. Сильно дёрнув зацепившийся стебель, он окончательно вырвал его из себя и наконец смог вдохнуть. Ненадолго, зашедшись вновь кашлем, но это уже было незначительно. Основной приступ прошёл, так что.. только губы, десна, язык и горло кровоточили. Горячая кровь стекала по носоглотке и горлу, снаружи и внутри. Кажется, он повредил капилляры. Ну ничего, это всего лишь кровь. Именно так он заставил себя успокоиться, прислонившись к белоснежной ванне и булькающе вздохнув. Неприятно, что друзья будут вспоминать о нём вот так. Боже, он даже думает о себе как о заведомо мёртвом человеке. Пару часов спустя, когда он более-менее пришел в себя и уже не рвался упасть в обморок от кровопотери, он стоял у двери в лёгкой куртке и спортивных штанах, не облегающих ноги. — Я скоро вернусь и всё будет как прежде, – снова ложь и ложью погоняется. Он знает и они тоже знают. Пришло время его провожать в больницу. У дорожки уже ждал водитель такси, а Томас стоял на пороге, не решаясь до конца уйти. Эдд и Мэтт всё не отпускали его, держа то за руку, то уговорами стараясь удержать дома. Ничего уже не сделаешь. Это последний день и если не начать операцию сегодня, то ночью он умрёт. Это так чувствуется, что смотреть в глаза друзьям слишком страшно. Это было похоже на то, будто они провожали его на кладбище. Том надломленно улыбнулся, и, как давно не улыбался, оставил тёплый нежный след в этой улыбке. Слёзы сами по себе скопились в уголках глаз, и Томас не смог сдержаться, крепко обнимая своих придурков. Ларссон тоже не остался в стороне, продолжая молчать, но обнимать в ответ. — Я буду скучать по вам, ребят. Вы – моя семья. Даже ты, Торд, – Том посмотрел на Ларссона. Именно тем взглядом, которого норвежец так боялся. Боялся видеть тоску и боль в этих глазах, почему груз вины становился ещё тяжелее. Только на миг он заметил это сочетание в красивых чёрных глазах, которые сейчас закрывали цветы отчасти, но уже сейчас это заставило самого начать стирать горячие слёзы с щёк. Он снова всё испортил. Том последний раз улыбнулся и, махнув рукой на прощание, сел в такси. А затем уехал на две недели. Это время было самым стрессовым в их жизни, как казалось. Никто не мог вести себя как обычно: Торд курил в несколько раз больше, а Эдд забил ему напоминать открывать окна. Они всё равно не закрывались всю неделю, лишь бы выветрился этот мерзкий привкус отчаяния и безысходности из воздуха. Молчание и напряжение в комнате стало даже слишком часто посещать этот дом за время отсутствия Томаса. Но, может.. всё может быть не так плохо? Надежда на лучший исход ещё где-то оставалась, поддерживаемая словами самого же Тома перед отъездом. Как оказалось, надежда оказалась ошибочной. Их друг возвратился другим человеком. Раньше они могли назвать его безэмоциональной ледышкой, но это не идет ни в какое сравнение с ним сейчас. Если раньше он мог показаться бесчувственным, то сейчас он действительно стал таким. Когда попросили снять футболку, чтобы посмотреть, что сделали с его цветами, то он без вопросов разделся и показал все места, где раньше росли цветы. Там остались небольшие шрамы и на некоторых особо больших до сих пор оставались следы швов, на языке и брови так же, более явно показывая это. От Торда послышался разочарованный вздох. Ни следа не осталось от прежних цветов, а кожа Тома стала чересчур бесцветной. Они прошли в гостиную вновь, но тишина так и осталась, прерываемая лишь Эддом и Мэттом, которые хоть как-то хотели разговорить Тома. Он отвечал на все вопросы, но никак не продолжал разговор, замолкая и будто отключаясь от мира на время, пока они не начнут заново. В какой-то момент Том дёрнулся, что-то вспомнив. Он неспешно подошёл к сумке и вытащил оттуда пакет с чем-то большим внутри. — Торд, я должен был тебе кое-что отдать и раньше, но сейчас мне отдали все цветы, так что вышло лучше, – Риджуэлл подошёл к Торду. Ларссон нахмурил брови, насторожившись, но всё же протянул руки, чтобы взять то, что ему собирался отдать Томас.. те самые кровавые розы. Один большой букет и красивый венок. — Можешь выкинуть, если хочешь, хоть мне и нравится как они выглядят, – говорил он всё равно так, словно ему всё равно не только на цветы, но и на весь мир в остальном. Возможно, теперь так оно и было. Фраза о том, что он может их выкинуть, задела Торда. Не знает почему, но слёзы снова противно защипали глаза, чего он не заметил, пока пара прозрачных капелек не попала на красно-чёрные розы, от которых веяло морозом и свежестью. Так по-зимнему празднично. — Я оставлю их. Том пожал плечами и сел обратно, но больше никто не собирался заводить разговор. В гостиной вновь воцарилась холодная тишина. Цветы были помещены в крио-капсулу, которую Ларссон очень редко использовал по назначению. Через это толстое стекло он иногда смотрел на шикарный венок и букет. И каждый раз набатом в голове отдавался тот взгляд Тома, который он заметил перед отъездом. В один из вечеров, видя, как Эдд безразлично смотрит кино, Мэтт без энтузиазма разглядывает себя через зеркало, а Том.. сидит... Торд не выдержал. И так каждый день стало уходить больше пачки, но он не мог себя остановить. Лишь когда на кухне к нему присоединялся Том, как когда-то давно, как когда тот ещё не заболел этой проклятой болезнью, он откладывал сигареты и подолгу всматривался в глаза Риджуэлла, который оставался на месте, пока внимание к нему не спадало. Теперь, когда Торд вспоминает, как всё было, он понимает, что во всех действиях Тома по отношении к нему присутствовала доля нежности и помощи. И все те моменты, когда Том просто оставался молча рядом, помогал лишь присутствием, вспоминались. — Томас, можешь сегодня спать со мной? Ничего неприличного, просто в одной кровати, – Торд невыносимо устало выдохнул дым в открытое окно. Февраль. Его колотит от холода, который идёт и изнутри, и снаружи. Том же игнорирует даже это и неподвижно сидит за столом с явно остывшим чаем. — Если тебе надо, то ладно, – он просто согласился, пожав плечами. Просто согласился. Ларссон обречённо закрыл глаза и уткнулся лицом в сложенные ладони. Это просто пиздец. Он не учёл, что будет плохо, если он проснётся посреди ночи от очередного кошмара, а Том окажется совсем рядом. Тот Том, который во сне кричал в слезах ему о своих чувствах. Тот Том, который исполосовал себе руки, лишь бы не признаваться ему. Тот Том, который наглотался таблеток. Тот Том, который задохнулся во сне своими розами и зацвёл тихо в своей комнате. И весь этот Том был человеком. Он плакал, кричал, срывал голос и каждый раз винил Ларссона во всём. А Торд бы всё отдал, если бы он делал это наяву. Лишь бы не видеть этих мёртвенно-чёрных глаз, которые каждый раз его заставали при пробуждении. Каждый раз он вскакивал на постели, задыхаясь в слезах, а Том сжимал его руку, чтобы поскорее успокоился. Сначала Торд не понимал, почему Том так делает, но затем.. затем до него попросту дошло, что Том делает такие движения по памяти. По привычке мышечного тела. И скоро и это забудется. Он беззвучно рыдал, обнимая Тома и утыкаясь ему в грудь, из раза в раз прося простить, боже, блять, пожалуйста, ответить хоть как-нибудь. Хоть чем-нибудь. Пожалуйста, скажи, как ненавидишь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Но он такой холодный, словно всё-таки умер той ночью. Смотреть в лицо и особенно в чёрные глаза стало пыткой – его бесцветный взгляд стал худшим напоминанием Торду о том, какой он отвратительный, мерзкий, тупой и тот, кто должен исчезнуть. На какую-то секунду в голове Ларссона проскакивает мысль о том, что теперь Том – идеальный солдат без эмоций, но он быстро её отмел. Это же Том. Том, который из-за него потерял всё. И от этой мысли становится ещё более тошно от себя самого, что хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, сдохнуть самой мучительной смертью. — Том, Томас, Томми.. я тебя обязательно вылечу, я найду решение.. – он вновь и вновь повторяет это поздней ночью сквозь слёзы, когда думает, что Том спит. А Риджуэлл пристально и безразлично смотрит на него сверху вниз. — Торд, – его окликают и Ларссон мгновенно замирает на месте, заставляя себя дышать хоть через раз. Он медленно поднимает голову, пересиливая себя и вглядываясь в чёрные провалы глаз в темноте. — Если ты себя так ведёшь из-за вины, то не надо. Теперь со мной всё в порядке, – Том выдавливает из себя улыбку, но Торд только больше заливается слезами, закрывая лицо руками. Он то знает, что Том делает это по привычке, что его глаза не улыбаются. Ларссон сам превратил его в эту машину. Ларссон ответственен перед ним. Он только крепче обнимает Тома, шепча, что всё в порядке. Да, когда-нибудь, может быть, будет, но сейчас.. сейчас хочется только завыть и стараться думать о том, как изобрести машину по восстановлению невозвратного. Том просыпался часто на его кошмары. Только в первый раз, когда Торд стал шептать что-то, он и сам не понял, почему слова слабо всколыхнули что-то внутри. «Я тоже очень сильно люблю, люблю, любил и буду любить, пожалуйста, Томас.. » – что это? «.. тогда не до конца разобрался в себе..» – почему внутри что-то так сильно сжимает? «..так виноват, я должен был умереть, а не..» – хочется закрыть глаза и уши и не слушать. Том опустил взгляд на его трясущиеся руки и ресницы. Картина внутри не вызывала ровно ничего, по крайней мере, пока он не понимал, чувствует ли что-то. Он обнимает Торда, успокаивая прикосновением, но сам так и не сомкнул глаз до самого рассвета. Теперь ведь он больше ничего не чувствует, но что-то в нём шевелится в ответ на все страдания Торда. Кроме как немного всколыхнуться, ничего не происходит и он сам не понимает, что у него внутри. Как знать, если в груди у него больше не своё собственное, а чужое сердце, ведь то восстановлению не подлежало. Слишком поздно он пошёл на лечение. Он всего лишь может продолжать неспешно гладить Торда по спине, слушая его сбивчивый шёпот, слёзы и всхлипы.