Ты помнишь, женщина?

Пустыня Уэко Мундо безмолвна: нет завываний ветра, нет шороха песка, нет звуков, издаваемых какими-либо животными. Поэтому тихий треск костра разносится по открытому пространству, немного оглушая привыкших к тишине путников. Орихиме испуганно подпрыгивает на каменном блоке, когда древесина лопается в огне. Приземляясь, она больно ударяется о холодный камень и морщится, косясь взглядом на голубоволосого арранкара, издавшего хриплый смешок. Чад ушел на разведку – проверить местность на наличие пустых или квинси, а Гриммджоу и Орихиме остались в их небольшом лагере, устроенном на развалинах какого-то древнего города пустых. Они не разговаривали – не о чем было им говорить, поэтому просто молчали, думая о своем. Разговор завязался сам собой, неожиданно, но в то же время и ожидаемо. Первой начала щебетать Орихиме, рассказывая о чем-то незначительном, лишь бы избавиться от гнетущей тишины. Гриммджоу даже не вслушивался в смысл того, что она сейчас говорила. Он был удивлен. Ее открытость, непосредственность, с которой она сейчас ему рассказывала какую-то историю из своей жизни, были в самом деле удивительны. Словно и не было ничего. - Ты помнишь, женщина? – спросил Гриммджоу, перебивая ее. – Ты помнишь женщина о том, что мы враги? Почему сейчас ты так беззаботна? Орихиме уставилась на него своими темно-серыми глазами, широко распахнутыми в удивлении. В какой-то момент она показалась ему глупой курицей, подобно девушкам-арранкарам, которых он когда-то знал. У них точно не было мозгов – в этом Гриммджоу убедился, когда раскроил их пустые черепушки. - У меня никогда не было врагов, - задумчиво произнесла Орихиме, приложив указательный палец к подбородку. – Нет, не так… - Она нахмурилась почти совсем как Куросаки, что неприятно покоробило Гриммджоу. – Нет никого, к кому бы я относилась очень плохо или желала зла… - Ты странная, женщина. – Теперь Гриммджоу смотрел на нее с уважением. Ему никогда не понять ее, не понять доброты и той кристальной чистоты ее души, которую он чувствует находясь рядом с ней. Но он точно знал, что не смог бы так – не ненавидеть тех, кто причинил ему зло. – Ты слишком добрая и слишком чистая, невинная. - Правда? – Орихиме нервно хихикнула. Видимо, она так не считала. - Ты помнишь, женщина, о Лас Ночес? Каким он был? – задал свой следующий вопрос Гриммджоу. Ему было тесно в городе пустых, постоянно тянуло на родные просторы пустыни. Но ведь женщина считает иначе, люди постоянно загоняют себя в эти клетки, в которых даже вздохнуть свободно нельзя. - Холодным. Он был холодным. – Орихиме обхватила себя руками, словно пыталась согреться. – Но я его любила и таким. В своей жизни я не видела ничего более величественного и грозного. Пустые мертвы, они не чувствуют температуры окружающего мира. Поэтому Гриммджоу встал, снял свою куртку и накинул на ее плечи. Орихиме удивленно захлопала ресницами, но все же поблагодарила его, и Гриммджоу снова плюхнулся на песок возле костра, размышляя о том, что побудило его позаботиться об этой странной женщине. - Ты помнишь, женщина, об Айзене? Об этом самозваном боге? – Гриммджоу скривился – было неприятно вспоминать об этом неприятном человеке, который подавлял своей силой. Но ведь женщина была иной, значит видела Айзена с другой стороны. - Помню, - кивнула Орихиме, задумчиво смотря на пламя костра. – Странно было говорить с ним и думать о том, что он творит зло, что он сам – зло. Внешность обманчива, Айзен-сан очаровывал меня. Хотя, стоило мне остаться в одиночестве, все очарование спадало само собой. Я любила это в нем – его обаяние, загадочность, притягательность. - Вот как. – Было неприятно это слышать. Женщина оказалась более странной, чем ему казалось по началу. – Думаю, ты точно помнишь Улькиорру. - Да, я помню его. Улькиорра-сан оставил в моей памяти самый яркий след из всего того, что я увидела, узнала в этом месте. – Орихиме печально улыбнулась. – Только он скрашивал мое одиночество здесь, пусть и молчал очень часто. Перед смертью он сказал, что понял, что такое душа. Может и не сказал, но я это видела. Я полюбила его за это – за то, что он не перестал бороться. Может, Улькиорра-сан и выглядел самым бесчувственным и пустым, но он боролся за те остатки души, что у него были, он пытался найти их. И мне кажется, что ему это удалось. - Глупости, - фыркнул Гриммджоу. – У нас не может быть даже крохотных капель этой души. Воцарилось недолгое молчание. Орихиме снова погрузилась в себя – видимо он разбередил ее душу. Гриммджоу изучал ее, пользуясь тем, что она его совершенно не замечает. Серые глаза в обрамлении длинных черных ресниц, подернутые дымкой воспоминаний, на рыжих волосах пляшут отблески огня, делая их почти такими же яркими, как и у Куросаки, который шатается сейчас невесть где. Пухлые губы сжаты в одну линию, на лице – мрачная сосредоточенность. - Женщина… Что ты помнишь обо мне? – Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого, и теперь, в который раз за вечер, Гриммджоу имел удовольствие лицезреть ее удивленное лицо. - Помню, - ответила девушка, когда Гриммджоу уже почти перестал ждать от нее ответа. – Помню твою ярость, жажду крови. Тогда твои глаза становились такими яркими, что в них невозможно было смотреть. Это как на небо в ясный солнечный день – глазам сразу становится больно. - И все? – Гриммджоу постарался скрыть досаду, охватившую его. Слишком он заинтересовался этой подружкой Куросаки, которая почти не помнила его. И с чего все это? Просто какой-то инстинкт, непонятно влечение. Когда хочется попробовать еще нетронутый кусочек вкусного лакомства – вот как он мог охарактеризовать свое отношение к этой женщине. - Нет, не все. – Орихиме немного поморщилась – вспомнила что-то неприятное. – Ты спас меня тогда, вытащил из той темницы, когда они избивали меня. Ты разрешил мне исцелить Куросаки-куна, ты помогаешь нам сейчас. - Меня ты тоже любишь? – Гриммджоу подобрался к ней очень близко, не сводя с женщины внимательно взгляда, от которого не укрылась ее реакция на его вопрос. - Наверное, да. Люблю, - прошептала она чуть слышно и смущенно опустила глаза. Проступивший на ее нежных щечках румянец добавил еще больше очарования в ее невинный образ. Гриммджоу довольно облизнулся. - Значит, я могу сделать так… Он впился в ее губы жестким поцелуем, сильно сжав ее подбородок пальцами. Орихиме зачарованно смотрела в его голубые глаза, в которых горели страсть, вожделение, желание обладать. Было немного больно, жарко и волнительно – она впервые чувствовала, что ее кто-то жаждет, заявляет свои права на нее. Этот поцелуй был клеймом – Гриммджоу не хотел, чтобы какой-то там Куросаки мог посягнуть на уже его женщину. Вернувшийся Чад совершенно точно не мог понять, почему арранкар выглядит таким довольным и мурлычет себе что-то под нос, словно наевшийся кот, а Иноуэ смущенно отворачивается, скрывая свое лицо за волосами.