О войне, детях и признании

***

… Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории…

***

Всё началось с обращения Молотова. В тёплый день, когда Челябинск сидел в парке облюбовав чистую скамейку. Он как гордый отец наблюдал за смертными детьми не забывая проверять сына побежавшего за мороженым. День был прекрасным, пока тучи не застелили небо. Будто что-то бухнуло у него в голове, он схватил ничего не понимающего Магнитогорска и побежал к телефонной будке. Пермь ответила не сразу, заставляя волноваться. Свердловск же ответил незамедлительно, будто только и ждал звонка. Татищев потерянно оглядел гудящую как улей толпу и сжал руки в кулак, обхватывая сына на руки. Надо было добраться до дома и ждать. Ждать приказа от Москвы, каким бы он ни был. Его сыны родились в плохое время. Вспомнилась первая мировая, переворот и гражданка. Затяжная и кровавая. Серёжа в его руках сжался, будто спрашивает: «Война — это плохо?». А это плохо, до ломоты, до дрожи, до крови стиснутых кулаков и зуб. Приказ приходит почти мгновенно, мобилизовать все силы на заводах дабы создать танки. В этот момент Юрий уверен. В Свердловске происходит тоже самое. Ему отжившему своё первое столетие приходится наблюдать за детьми стоящими за станками. За детьми, которым едва ли двадцать, пока они набрасывают на плечи военные рубашки. От бессилия он зверел, выворачивая себя наизнанку, приказывая себе не отчаиваться. Чертежами застилая даже кровать, о существовании которой он забыл. Серёжа вился вокруг, резко начав расти, доказывая, что беженцы прибывают и им строят дома. Рос быстро, но хило, не в пример своему отцу, бараки и жалкие пристройки не шли на пользу доставляя мальчику боль. Уралов приезжал по мере сил, пока Пермь решилась поехать на Севастополь, надеясь спасти Самира Фомича. Через время Константин стал дёрганным, то и дело хватаясь за пистолет. После вестей о блокаде Ленинграда Москва запретил покидать городам их посты, приказав хоть цепью присобачится к месту. Бессильный Татищев пытался скрыть свои переживания, направив на злость. Буквально голыми руками выдёргивая бракованные гусеницы. Орал, метал, бесился, а потом просил прощения, посылая женщинам и детям шоколад, а мужчинам пакеты с кофе. Серёжа стоял всё это время рядом на ровне с остальными, не отходя от станков. Он только-только начал понимать, что такое война и что она за собой несёт. Стал молчаливым, с остальными мальчишками бегая за завод, выкурить одну-другую папиросины. Надеясь, что отец не прознает. Юра знал, но молчал, потому что и сам пристрастился, кончая целую пачку за день. Они бы так и молчали, если бы не Татищев-старший, который не отрываясь от чертежей сказал сыну: — Не стыдно боятся. Стыдно струсить, когда страх отлёг. — Авто-карандаш хрустит в широких измозоленных руках. — Ты знать должен, понимать, что мы держава политическая, а только потом личности. Не будь на твоём веку войн, не учил бы тебя. А так, послушай отца своего, как и брат мой в своё время учил: «Бравый воин не тот, кто смерти не боится, а тот, кому есть за что бороться». Ошибайся и бойся сколько влезет, я тебя поддержу. Была ночь без луны и звёзд, точно предсказание. Керосиновая лампа которой любит пользоваться Татищев трепещала как маленькое сердечко. Слушая всхлипы за спиной и звук упавшего металла, Юра улыбнулся, в очередной раз замеряя линейкой положение пушки. Через время Серёжа обнял отца со спины и уткнулся тому в спину, утирая об рубашку слёзы и сопли. — Бать, а ты ведь не уйдёшь? — Голос у него не сломан, ещё совсем молочный. — Не знаю Серый, никто не знает, но приказа не ослушаюсь. Я не прочь отправиться на поле боя, ведь не только ты мой ребёнок, но и те, кто сейчас на передовой. Их и тебя, я л… Ими дорожу так же как и тобой. Он хотел дополнить всё словами Даниса: «Не смей ныть как женщина. Ты воин. Твой род от воина и ты продолжишь его. Ты обязан». Да, не смог. Не повернулся язык говорить с сыном так, как говорили с ним. Ломая и переделывая самым болезненным образом. Костя приезжает с рассветом на военной машине, позади сидит Камалия. Связь с ней и Данисом пострадала в первую очередь, поэтому она вероятно сильно волновалась. С задних сидений она выскакивает и несётся к нему раскинув руки, Челябинск ловит Казань. Целует макушку пропахшую сыростью и по́том и всё равно радуется исступленно шепча: — Сестрица… Сестра моя сердечная. Будь то мирное время, они бы перерекались, не стали бы нежится друг о друга. Но не сейчас, когда каждый день проживается в страхе даже за самых дальних родных. Они не могут насытиться глазами друг друга, улыбаясь как два дурака. А потом Камалия переключается на Серёжу, гладя детские впалые щёки и любуясь широкими восточными глазами. Нарадоваться не может. Счастливый Челябинск благодарно сгребает Константина в крепкие объятия. Не может подобрать и двух слов чтобы сказать, как ценит то, что для них нарушили запрет Москвы. Свердловск только качает головой и расслабляется, повисая на капоте машина. Все люди вдруг стали так похожи, будто отражения, теряя индивидуальность. Переживания и боль сделали чужих друг другу своими, самыми близкими, война дозволила им слиться в одном болоте. — Как дела твои? — Челябинск вытащил портсигар открыв и протянул другу, от отказываться не стал. — Терпимо, увеличилось количество танков производимых нами. Им казалось не о чём больше говорить, да и не хотелось. Тишина, хоть и не полная, давалась им с большим трудом. Рассеянно выдыхая дым Константин не мог не обвести взглядом друга, молясь, чтобы тот не заметил потеплевшего взгляда. Солнце пекло уже с утра знатно, даже несмотря на то, что зима была близко, Юра в его лучах казался ещё бледнее обычного. Будто портрет всех тыловиков которые днями не спят, чтобы сделать ещё хоть одну танковую единицу. В обожжённых руках Татищева угадывались лопнувшие мозоли и крупный тремор. — Перестань это делать… — Что? — В глазах Челябинска промелькнула улыбка. — Не губи себя. Мы победим, а раны могут остаться и напоминать о себе. — Сам себя ненавидя Свердловск потушил сигарету и взялся за руки Юры, сломанные и почерневшие ногти пугали. — Что ж ты творишь? Камалия наконец отвлеклась от Серёжи и людей вокруг, расспрашивавших о своих родных в её части. Нечто особенное, что она увидела в Татищеве и Свердловске укололо её сердце. Даже они, практически бессмертные не могут знать, будет ли у них завтра. Казань вытащила из сумки конфеты и отдала Магнитогорску подгоняя раздать угощение. — Юра, позволь обработаю, — Женщина подошла тихо, будто боясь потревожить. Константин тут же отпустил руки и открыл дверь машины, приглашая внутрь. — сядь братец, я тебе руки перевяжу, отдохни. Челябинск знал, Зилаит не любит когда её не слушают. А ещё то, что она волнуется, боится за него, надеется оградить его от передовой, как мать. От того в груди щемит и Юра садится, протягивая обе руки. С пальцев правой даже слетели ногти с тех пор, как он демонстративно вырвал слишком тонкий бронированный лист. Его непрерывно дёргало, спину ломило, от того сон не шел и беспокойство за своих детей нарастало. Камалия непривычно нежна, очищая его почерневшие от масла руки, почти плачет, когда видит грубые трещины и лопнувшие мозоли. Лишь закончив с перевязкой она так и осталась стоять на коленях поглаживая ладони. — Спасибо тебе братец. Всем вам спасибо, за то, что стараетесь как можно больше, не жалея себя. — Говорит она тихо, почти кротко, а потом целует руки Юрия. Он теряется, сглатывает слюну и помогает сестре подняться, прося больше так не делать. Не поступать с ним и собой столь безрассудно. Казань перед отъездом принимает письма, и долго-долго не может наконец наобниматься с Серёжей, всё целуя его по вороной макушке. Свердловск только передаёт свои чертежи Юре и коротко хлопает по плечу. С первого года войны у Татищева появилась тайна, сентиментальная и болезненная. Он принмал похоронки сирот, пряча их в своей квартире, надеясь, что его память всегда будет светла. Дни тянулись невозможно долго, за это время вернулась исхудавшая и бешенная Пермь. Как долго она обнимала его, судорожно шепча неясные молитвы. Будто верила ещё в бога. К нему приезжали и другие города, даже Данис который всё время был среди партизан. Они разговаривали долго, и столько, сколько не говорили за всю жизнь. Уфа сказал тогда: — Война эта, пугает даже меня. Сколь сильна вера этих тварей в своё превосходство, что они на чистых полях насилуют наших женщин и детей? — Сжав кулаки он посмотрел прямо на брата, будто вспомнил что-то. — Все люди имеют права и те, кто ограничивают их, ничтожны. Как мы ничем не лучше смертных, так и смертные ничем не лучше других. Так, кто дал им столько смелости? — Злой Данис курил очередную сигарету. Юра подумал тогда. Как удивительно, сейчас можно по пальцам одной руки пересчитать города которые не курят. Все стали зависимы от чего-то, желая получить хоть немного свободы. Слушая старшего брата Татищев понял, времена изменились, всё то, на чём воспитывал его Уфа стало неважно. Не столь существенно, как выжить. Победить. Найти наконец компромисс. Утром, когда работники начали подтягиваться на завод, Магнитогорск впервые за долгое время встретился со своим дядей. Честно, он его боялся, тот иногда так зыркнет, что икать охота. Но, не в тот день. Данис смотрел с гордостью, здоровался как со взрослым и хвалил, как не делал этого даже Юрий. Дни войны близились к закату. Когда же прибыли вести из Сталинграда, Татищев с дикими воплями выскочил из мастерской и начал рвать чертежи, бросая их в воздух. Он понял. Все поняли. Война кончается и победитель известен. Люди проработавшие с ним бок о бок всю войну целовались, обнимались и тоже не могли сдержать слёз и смеха. Работа тогда небывалым образом наладилась, все с замиранием ждали вестей.

***

Внимание! Говорит Москва! Внимание! Говорит Москва! 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского командования подписан Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная Война, которую вел советский народ против фашистских захватчиков, победоносно завершена! Германия полностью разгромлена!

***

Весь мир разом взорвался! Юра испытал эйфорию, будто сам присутствовал при подписании. Большие, грузные мужики, женщины и дети, старики, все плакали не находя себе места. А Татищев подкидывал и обнимал сына пока не увидел Свердловск. Тот запыхался, сверкая как начищенная копейка, кинулся на Юру и закружил, как солдат жену после долгой разлуки. Потом застыл, со слезами наблюдая за улыбающимся Челябинском а потом вскрикнул: — К чёрту всё! — И поцеловал Татищева, с силой и дрожью, будто бы бой для него не окончен. Мир замер, руки держащие за колени стали почти стальными. Стала голова кружится от переизбытка чувств и отсутствия воздуха. Юрий отодвинулся и огляделся, все радовались победе, им было всё равно, кто и чем занят. Казалось будто его предали, оставили один на один со страхом. — Юр, ты не бойся, я взаимности не прошу, но уже больше ста лет влюблён. Моё сердце я всецело отдаю тебе… Примешь его? — К чёрту всё! — Передразнил Татищев и прокричал в толпу, — Гуляем Товарищи! Запомните этот день!

***

— О, ты Юрия Ивановича сын? Как на него похож, должно быть, Серёжа такой же хороший папа? Рябая морщинистая ладонь и по-старчески скрипучий голос Наташи бил больно. У женщины был Альцгеймер, она, то юный стахановец, то маленькая девочка, лишь изредка становясь собой нынешней. Юра знал её многие годы, ещё когда она была школьницей, потом работала на станке, делая маленькие болты да шурупы. Какая жизнерадостная и энергичная Наташа была тогда, сколько солдат влюбились в неё, а она всё ждала своего. — Да, баба Наташа, я сын Сергея Юрьевича. — Ему не привыкать. Откуда им, смертным, знать что бессмертный лжёт? — А это дочь моя, Катюша и сын Серёжа… Он представлялся многим своим людям заново по многу раз. Становясь чужим и родным одновременно. Как они могли быть настолько доверчивыми? — Хорошо-хорошо, что у Юрия Ивановича внуки с правнуками есть… Маленькая Снежинск впервые была с ним когда он навещал друзей. А Серёжа нет, ему тоже не впервой хоронить друзей. Юноши и мальчишки с которыми он рос вскоре переросли его, постарели, женились и пошли своим путём. И Магнитогорск Наташу знал, дорожил ей, называя «Мэрлин Монро по-Челябински». Очень весёлая, но одинокая девушка. — А Вы Юру не видели? — Как проснувшись от сна старушка огляделась, — Где же ты, Юра? Она ждала, ей больше ста лет, а она всё ждала. Будто оставила сердце молодой себя в нагрудном кармане солдата, что похоронен братской могиле. Как и многие другие, без роду и племени. Екатеринбург пошедший за вазой для цветов, застал плачущего Юру. Сгорбленная тёмная фигура молчаливо проливала слёзы. Криво выросшие, ещё с сорок третьего, ногти впивались в колени, Катюша обнимала его за бок, а Серёжа стиснув зубы поправляет подушку. — Я принёс цветы…