Их тяжёлая ноша

Каждый август заканчивался для них, обосновываясь на страхе. Алиса нервничала в открытую Дияру, а тот нервничал сам по себе. Они оба знали: время, когда их девочка счастлива, заканчивается и начинается новая, тяжёлая жизнь длиной в три мучительных месяца. Осеннее обострение для любого человека сильно влияет на психику. Начинается выгорание, эмоциональные разрядки...Всё да не к слава Богу в общем. А для Кушель, которой психолог выписал курс антидепрессантов и подавителей осень заканчивалась без единого доброго воспоминания. Она переживала то, что вряд-ли бы смогли пережить другие, какими бы смелыми они себя не ставили. Кушель тоже всегда была смелой. Но осень - это один из её самых страшных кошмаров. Ей было очень страшно. Каждую ночь она беспрерывно рыдала. Тихо, чтобы никто не услышал. Но вскоре эти рыдания становились громче. Обычно всё заканчивалось тем, что к ней забегали либо Дияр, либо Алиса. Успокаивали, поглаживали, жалели. Но порой картина могла обретать и другие, жуткие, кровяные краски. Кушель, когда спокойно сидела в кровати и играла в телефон вдруг хваталась за голову, резко переходя на уши. Сердцебиение учащалось, пульс стучал по вискам, а брюнетка, активно дыша, вылезала из кровати, но до двери не добегала. Она падала на колени, пытаясь закрыть уши, плакала, пока шёпот в голове нёс какой-то правдоподобный бред. Синеглазая лежала на полу несколько минут, избивая себя руками, чтобы не притягиваться больше к лезвию. Избивала себя, чтобы вернуться в реальность, рвала себе волосы с той же целью. Но не выдерживала и хватала своего заклятого врага, совершая движение тонким металлом по всему открытому пространству тела, оставляя кровавые следы и порезы. Истекая кровью. Находили Кушель трясущуюся, будто после морозилки, всю в порезах и крови. Она лежала комочком на окровавленном ковре, пока ворс пропитывался тёплыми каплями и рыдала. Громко рыдала. Когда её поднимали, чтобы отнести в ванную и обработать раны она хваталась мёртвой хваткой за руки или одежду, лихорадочно повторяя: – Вы меня не бросите?! Не бросите же!? Умоляю, не бросайте меня! Не бросайте! Не бросайте! Не бросайте...не бросайте... Каждый раз, когда Дияр или Алиса, или же оба обрабатывали раны Кушель она так часто повторяла "простите", что оба потеряли смысл этого слова совсем и с испугом поднимали голову, когда кто-то, например ученики, случайно врезавшиеся в них, извинялись. Если же Дияр и Алиса находили Шелю вместе, делили обязанности. Дияр обрабатывал раны, перевязывал их, а Алиса искала лекарства. При обычной истерике она давала Кушель таблетки. А при таких ситуациях колола ей успокоительное. В место, которое ей казалось живым на этом бледно-кровавом теле. Ночь после таких истерик проходила тоже в напряжении. Дияр и Алиса спали в своей кровати, а диван с Кушель передвигали ближе к себе. Либо Алиса, либо Дияр ночью держали руку Кушель, не смотря на сон. Они просыпались от любого шороха с её стороны, боясь, что она снова пострадает от самой себя. Нет. От своих кошмаров. О школе, естественно, речи и быть не могло. Хотя какая может быть учёба, если Кушель и связать двух слов не смогла. Она всегда сидела в комнате, либо за книжками, либо за телефоном, либо спала под действиями лекарств. Но на двух вещах она внимание сконцентрировать не могла. То строчки в книге повторять по нескольку раз будет, то уровень проиграет. Единственное, что ей удавалось - поспать. Спокойно, без снов. Иногда она могла шептать кому-то из присутствующих с ней в комнате: – Чешется...Дайте расчесать...Они чешутся... Алиса, в отличие от Дияра перешла на домашнее обучение и контролировала состояние приемницы своего любимого человека, в то время как сама принимала её за дочь. Она приходила в комнату Грейд, смотрела, что она делает, иногда разговаривала. Она кормила её, будто маленького ребёнка, ибо порезы настолько болели, что лишний раз двинуть рукой было больно. Не то, что ногами. Она всегда извинялась, а Алису это расстраивало. Алиса не хотела, чтобы Кушель чувствовала себя обузой, но в голову, как бы не хотелось, забраться она не могла. А Дияр же, когда был в школе, места себе не находил. Ученики кайфовали только от того, что русский и литература осенью были максимально простыми. Никаких сочинений, тестов. Дияр пытался дать им задания, но не знал, когда начать проверять их. Внутренние переживания не давали ему сосредоточиться на тетрадях, поэтому он просил своих грамотных, по собственной оценке коллег помочь ему. Именно тогда он услышал от учителя физкультуры эту ужасную, правдивую, но ненавистную фразу: – Зачем ты тратишь нервы на эту проблему? У Дияра тогда всё перевернулось вверх дном. Он чуть не накинулся на Адама, желая расквасить лицо физруку, не следящему за языком, но через вдох сказал то, что запомнил из лексикона той рыжей медсестры: – Проблема - это когда говно в унитазе не смывается. А ребёнок никогда не бывает проблемой. Его раздражала не Кушель. Его раздражали обстоятельства, из-за которых она стала такой. Её прошлая семья не могла дать ничего от слова совсем. В отличие от других учителей Дияру было плевать на загруженность дедушки и бабушки Кушель. Он всегда твердил, что если взяли ребёнка под ответственность - значит дайте ему всё, в чем он нуждается. Когда он забрал Кушель, в первые дни он не мог завязать с ней диалог. Она всё время, когда была на учёбе избегала нового опекуна и его подружку, а когда уходила со школы, терялась в домах и только потом вспоминала, где её новый дом. Он начал понимать стариков только тогда, когда начал понимать, что эта ученица уже под его крылом и что она пришла не для того, чтобы подготовиться к литературе или к русскому языку, а для того, чтобы лечь в тёплую кровать после долго пребывания на улице или разделить с ним, а иногда и с Алисой ужин. А понимать, каковы масштабы проблем прошлого этой девочки он начал, когда ей исполнилось пятнадцать. Кушель каждую осень отставала по учёбе, пропадала на сутки и просто не разговаривала, а во время диспантеризации выяснилось, что у неё отклонения в психике. Именно с этого момента Дияр забывал, как дышать. Он следил за приёмом лекарств брюнетки, вёл с ней беседы. Серьёзные и не очень. Он помогал ей с уроками. Всё, лишь бы не было лишних стрессов. Его тешила только одна мысль. Если бы он вовремя не взял быка за рога, а Кушель под свою опеку, то сейчас бы за ней никто так не следил, а следственно, её бы уже не было в живых. Эта тяжёлая ноша была непосильна для двух непутёвых родителей. С учётом того, что Алисе едва исполнилось двадцать с лишним, а Дияру всё так же было тридцать с хвостиком до сорока. Они оба знали, на что пошли. Дияр знал, какую ответственность он несёт на себе, а Алиса - какую ответственность она приняла. Единственной радостью за все эти три месяца для обоих был скрип двери из комнаты Кушель, пока они пьют чай или кофе на кухне. А затем, бледная, ссутулившаяся фигура с чёрными волосами, вся забинтованная появлялась в дверном проёме и с улыбкой говорила: – А меня почему не позвали?