Убийственная погоня

Сентябрская ночная прохлада. Рев мотора хонды. Россыпью звездное скопление, и луна, как бледное пятно сквозь мрачные тучи. Полицейская сирена. Погоня. Помутненный рассудок. Ханагаки Такемичи есть синоним слова побег. Побег от ответственности, побег от проблем, побег от здравого смысла, потому что он душу уродует страшнее вегетативного состояния (ему об этом Манджиро поведал). Не мыслить, уничтожить локус добродетели, дабы паскудный мозг думал лишь о существовании и поддержании тела своего, — невероятно хрупкого, что даже плечи широкие как крылья: чуть заденешь и разлетятся в перья пуховые. Подушка, от слез чужих промокшая, а после уничтоженная в пух и прах чужими руками, неконтролируемыми из-за дьявольского припадка. Манджиро безмовлен. Лицо его особенно прекрасно, когда уродская маска инфантильного представления мужественности дала трещины. Глаза его на влажном месте и слезы отражают блеск суетливой ночи. Холодные руки обнимают его тонкий стан, давая осознание реальности бытия. Объятия окутывают фигуру лидерскую мистическим теплым светом, отпугивая черные щупальца импульсивной жатвы душ. Погоня нагоняет, дышит в задницы ближайшим заключением в месте лишения свободы. Хонда почти окружена. Водитель не сдается и не будет сдаваться, пока путь вперед открыт, не затеснен другими машинами. Ехать в город было бы безумием: пускай и поздняя ночь, но движение там сумасшедшее. Предел еще не достигнут. Стрелка спидометра достигает максимума. Мотоцикл вырывается вперед, минуя автомобиль, который пытался перегородить дорогу, встав боком. Стражи порядка взглядом провожают спины беглых преступников. Майки, будучи самовлюбленным кретином, порадовался бы такой победе, но не Манджиро. Вдруг все сделалось таким пустяковым и неважным, кроме рук, с нежностью и осторожностью обнимающих его за талию. Он позволяет себе на секунду закрыть глаза и улыбнуться невинным ласкам, расстворившись здесь и сейчас. Вот и место, богом забытое и известное только одному Сано. По крайней мере, его воспаленные разум так считал — ревностно, жадно и уверенно. Мотоцикл небрежно брошен в заросшей траве. Как быстро раставляются приоритеты в обратном порядке, — раньше это было чем-то ценным и незаменимым, а теперь лишь старый аппарат, движимый бензином в баке. Молчание. Два взгляда в небо, на луну. Холодный ветер, проникающий под легкую черную футболку. Темные пятна на траве. — Такемичи, не держи на меня обиду. Я сделал это для нашего будущего, — осторожно начинает разговор Майки, не отрывая глаз от луны. Тело дрожало. Улыбка измученная, нервная. — Ты не можешь больше так жить, спасая всех. Ты только мой герой! — ревности укол заставил голос исказиться в полукрике. — Ты мой друг, а для друзей я желаю только самое лучшее. Я хочу выбить тебе свободу. Представляешь, если будем только ты да я? Мы бы могли отправиться путешествовать по Японии или... Такемичи, пожалуйста, не молчи! — Майки обеспокоен, но делает вид, что все в порядке, шутливо толкает друга в плечо. От холода немеют губы, кончики пальцев горят. Но никакая природа не годится в сравнении с безразличием человека. Майки всерьез начинает волноваться. Тело идет будто впереди мозга, — оно в напряжении, оно на готове. — Такемичи, ты же любишь Хину, да? Скажи мне, что такое любовь? Иначе я не пойму, мне кажется или я правда люблю тебя. Молчание. Ночь обманчиво тихая. — Я просто хочу снова быть счастливым, — угасающе звучит голос некогда номера один. Четко выражены в нем нотки вины. Имеет ли он право на счастье, когда столько полегло ради него одного? Имеет. Поэтому Майки эгоист. Смехотворен тот факт, что его эгоизм порожден заботливостью по отношению к тем, кто выбрал вместо своего пути путь Майки. Шиничиро, Эмма, Баджи, Дракен... Майки мог продолжить этот список, но не сейчас. Щелкнул защитный механизм и мыслительнын процессы замыкаются на Дракене. Сано приподнимается на локтях, смея взглянуть на Такемичи. Стеклянный взгляд мертвечиной отдает даже в яблоках и помутневшей голубой радужке. Губы исохшие, полуткрытые, будто он перед смертью пытался надышаться или из уст так и не сорвались предсмертные слова. Лицо его не источало энергии спокойствия. Осунувшееся. На нем отображалась вселеннская усталость. Даже смерть не избавила его от страданий. И кругом так много крови. За ними был след из крови. Кровь была кругом и Манджиро по локоти в ней. — Нет! — шепотом воскликнкл Майки, прижимая к груди голову, затем целуя чело. — Нет! Такемичи, посмотри на меня! Одна его рука касалась щеки, нежно поглаживая, а вторая пыталась нащупать пульс на шее. — Кенчик, я ведь сказал тебе, что Такемичи мой друг! Теперь осознание пришло к нему в полной мере. Прижимая тело Такемичи к себе, Майки заорал. В крик свой он вложил все чувства, заполнившие его с лихвой. Он бесстыдно плакал, роняя слезы на траву. Всхлипы были удушающими, уголки глаз щипало. Он не думал останавливаться. Свою печаль он сравнивал с бесконечным потоком. Последняя жатва душ во имя умиротворения и покойного сна. Псы совести не должны голодать. — Майки, ты вернулся! Я за тебя переживал! Где тебя черти носили? — Санзу рад и одновременно взволнован. Бедный наивный Харучие. Сегодня ему отведена роль козла отпущения. Он станем жертвенным бараном во имя упокоя его царя. — Это все твоя вина! Белых глаз слепота и металл входит до рукояти. Санзу восхищенно смотрит на Майки. От улыбки его становится мерзко всем в этой комнате. Он пытается что-то сказать королю на прощание, но изо рта выходят булькающие звуки. Он падает на пол, рефлекторно держась за глубокую рану. О, как иронично пасть от своего оружия. Катаны детям не игрушки.