Зеркало разбитой земли

— Vater, verlässt du mich? — Nein. Nein, mein kleines Deutschland. Я буду за твоей спиной всегда. — Ich verstehe es nicht, Vater. На коленях проигравшего рейхсканцлера съежился больной ребёнок, нелепо хватающий отца за воротник и повязку со свастикой на левом предплечье, цепляющийся за железный крест, как за последнюю надежду, и пытающийся сорвать с чужих плеч военный мундир, скинуть чёрный плащ. Дальняя комната бункера, обустроенного в саду горящей рейхсканцелярии, стала местом последней встречи и последней разлуки погибающего отца и сына, поваленного недугом и обёрнутого в рваные одежи. Германия просил – чёрт, нет, он слёзно молил! – отца уйти с ним из этого грязного места, запсивевшего и пропахшего гнилью. Просил не бросать его одного в этой анархической веренице событий. Просил не оставлять его кредо, состоящее из крохотного мирка, полного бессознательных сказок и мечтаний, веры и бесспорной преклонности к единственному погибающему существу. Почему отец не может сорвать этот знак со своего плеча? Почему не желает откинуть этот крест и скинуть свою фуражку? Когда эта птица, этот орёл, держащий в лапах венок из дубовых веток, в центре которого вписана свастика – символ непрерывной борьбы арийской нации за господство, – стал нареканием будущего разгрома и несчастий? Когда столь значимый венок из дубовых веток – знак верности и национального единства народа – стал прогнивать!? Когда Третий Рейх оступился, позволив себе погрязнуть в дегтевой луже крови собственных солдат? Когда он так изранился, позволив себе окропить собственной кровью свою землю? С каждой смертью немецкого солдата грудь фюрера сжимали тиски, крошащие рёбра и битыми стёклами впивающиеся в ортодоксальное жестокое сердце погибающей страны. Каждая заскорузлая жизнь, каждое проклятое сердце, каждая облитая кислотою душа – всё стало горькой нирваной, разорванной на фрагменты из сотен витиеватых кадров на плёнке. Деспота с диагнозом всепоглощающей мизомании, прописанным рубиновым наконечником пера, ждёт жестокая репрессия. И, всё же, они знают, что смерть близка и прямо сейчас дышит в затылок одному из них. Они знают, что где-то там, в ещё не разрушенной стороне, ожидает своего спасения личный пилот проигравшей страны, обязывающийся вытащить из горящей столицы наследника разбитых земель. Они знают многое, но только проигравший в войне за свою нацию видит грубую истину ближайшего будущего, пока его больной ребёнок питает себя мечтами о лучшем. Рейхсканцлер знает и негодует от того, что понимает то, как обойдутся с его сыном, с его маленьким Германией: его просто разорвут на куски, разделят ребёнка между собой на пушечное мясо. Его заставят подчиняться, платить репарации, каяться за грехи своих поколений – и всё это Третий Рейх прекрасно понимает. Он знает, каково это, когда руки связаны долгами и ненавистью. Ведь за его спиной, за спиной Нацисткой Германии и Веймарской Республики, страшный и грозный Версальский договор, чёртов Карфагенский мир. Но что теперь навесят на ничего не смыслящего ребёнка, вовсе не знающего тягот политики и жизни? Горько от того, что единственная вещь, которую может исполнить нацист для сына, заключается лишь в прощании. — Sei ruhig. Soll ich dir ein Schlaflied singen? — Wozu? Du nie... — Das wird unser letztes Lied sein. Прощание. Уже завтра утром новая страна будет обвинять отца во всех распрях арийского рода, совершенно павшего перед миром на колени; будет порицать его в упадке экономики и культуры, в горящих сотнях промышленных фабрик и льняных полотен с нацистскими знаками и свастикой; будет проклинать за вкапывание в грязь последней сердечной надежды немецкого рода и его: ребёнка, ждущего отцовской ласки. О-о, несомненно, будет и небезосновательно: миллионы голов за спиной этого безутешного существа, что так желало поставить мир на колени, будут страшной тенью нависать над Германией; фигуру этого бездушного существа будет видеть новый правитель в стеклянном отражении лунной проруби грязной реки, облитой кровью собственных людей; шепчущий голос этого озверевшего из-за запретов и долгов существа, сошедшего с ума и принявшего обет скорого смертного бремени, будет слышать в своей отбитой голове этот преданный мальчишка. Теперь же чем они отличны от евреев – это кто из них стал представителем низшей расы на этнографической карте? Впрочем, это всё неважно. Важен лишь сегодняшний день и их заключительный совместный миг. И не надо знать мальчишке о том, что это их последняя встреча и последнее прощание, облитые кислотным ожиданием ближайших осадков: праха и пепла. Не стоит даже думать о том, что этого не избежать. И жаль, что по-настоящему ценить своего ребёнка Третий Рейх начал тогда, когда встал одной ногой в могилу, а в затылок ему упёрлась коса старушки-смерти. Ха, ценить как родного сына? Нет, он скорее попробовал на язык горечь скорой утраты чего-то близкого сердцу и совершенно чуждого душе. Нацист никогда не выделялся особой щепетильностью по отношению к своему правопреемнику, часто бросая его на произвол судьбы и момента. Часто, но не сейчас. Сейчас он увидел в своем ребёнке себя – это и заставило сердце разбиться на осколки о рёбра. Такой же, как и он когда-то: брошенный, больной и совершенно никому не нужный. Лишь марионетка в руках политиков. — Schlaf' ein, schlaf' ein, schlaf' ein, — дребезжащая тишина уступила шепоту, разбиваясь о стены тихим журчанием мелодичного водопада, заглушённого далекими выстрелами и взрывами, — Du gähnst schon, komm' kuschel' dich ein. И всё же, маленький Германия понимал, что отец оставит его. Он трясся и цеплялся ослабшими ладонями за монстра, признающего и позволяющего быть столь близко к его тяжело вздымающейся груди только своему отпрыску. О-о, да в чём же он, ещё совсем-совсем юноша, чёрт возьми, виноват!? Да почему же собственный отец отказывается перейти через грань собственной горделивости и отчаянного дофенизма!? Почему он не хочет жить ради него!? Неужели отец не видит, что он нужен ему? Есть ли за спиной правопреемника Нацистской Германии хоть какая-та прерогатива? — Ich sing' dir noch ein Lied, — шепот пробирал до самых костей, скользя тонким лезвием по горлу и выбивая из тяжёлой головы всю грузную спесь. Он погружал в ледяной омут, поглощающий отрезвлённое сознание, — Ich freu' mich so, dass es dich gibt. Где-то там, за стенами, подбитыми птицами обрушаются на Берлин реактивные снаряды, а советские самолёты кружат в полуденном танце скорого смертного одре главного зачинщика этой страшной войны. Рейхсканцлер понимает, что ребёнку надо скрываться прямо сейчас, ведь каждая секунда на счету. Но разве он может бросить его, бросить не попрощавшись? — Ich wünsch' dir eine gute Nacht, — дышать становится совсем трудно, как и смотреть на засыпающего на руках сына, чьё будущЕе он так жестоко разломал. Видеть собственное отражение когда-то потерянного ребёнка тяжело. Продолжать нашептывать колыбельную тяжелее, но он продолжает: — Wir seh'n uns wenn wieder die Sonne lacht… — Versprichst du es mir, Vater? — в полубреде сипит мальчишка, закрывая свои глаза, горящие бесстрастной усталостью и отчаяньем. Нет, ничто и никто не спасёт фюрера от скорой гибели. — Shh, ist schon gut. Третий Рейх осознаёт, что этот проступок, ставший самым настоящим преступлением с миллионами жертв, никогда не окупится ему, а на сына обвалиться грузным камнем из страшных тягот. Чего не воротить, про то лучше забыть. И он забудет, оставив этот бренный мир навсегда. — Schlaf' ein, schlaf' ein, schlaf' ein, — прозрачная капля обрамляет умиротворённое лицо спящего, а оборвавшийся голос полон горечи, — Wir lieben dich schlaf jetzt ein… Wir lieben dich schlaf jetzt ein. Последнее прощание и последние слова. Тяжёлый узел в лопатках тянулся до желудка и болезненно крутил: смотреть на своего ребёнка в последний раз оказалось невыносимо больно. Интересовался ли рейхсканцлер, будучи полностью порабощённым манией величия и восхитительными амбициями, хотя бы состоянием сына? Волновался ли когда-то за то, что тот мог попасть по собственной наивности в плен к русским или того хуже? И видел ли он в нём когда-нибудь сына, а не обузу на плечах? Ха-ха, конечно нет! Но тогда почему расставание стало таким трудным бременем? Что же, кажется это и стало спусковым крючком в совсем скорых планах Третьего Рейха. Они, страны-победительницы, несомненно, отравили бы существование фюрера в клетке своим потаканием его маленького существа. Шагая по длинным коридорам бункера, он прижимал к своей груди своё дитя, осознавая и признавая своей главной задачей спасение маленького Германии. Нет, нацист не отдаст его так просто на растерзание. Жизнь в бегах? А чем это хуже его первоначального плана убить сына, чтобы тот не познал всей желчи, с которой ему, бесспорно, не раз придётся повстречаться нос к носу? Верно, пусть будет так, пусть мальчишка живёт. Есть люди, что всё равно верны своему фюреру, совершенно несмотря ни на что: ни на проигрыш, ни на позор, ни на крах их жизней. Они и укроют его преемника от невзгод. По крайней мере, именно на это рассчитывает Третий Рейх, передавая своему личному пилоту своё дитя и делая свой последний приказ – хоть умри и разотри свою голову в пыль, а вытащи ребёнка из этой территории и укрой где-то в Южной Америке или Японии. Незадачливо кивая, человек укрывает ребёнка от ночных сумерек в самолёте, превознося правую ладонь к небу. Ха-ха, каким же незатейливым кажется это движение и сколько смысла в себе оно несёт. Последнее приветствие и последняя отдача некой дани. — Ist das alles, mein Führer? — слыша грохот приближающейся арматуры и близкие очереди, нервно вскидывается человек, ПОДХОДЯ несколько ближе к своей железной птице. В ответ он получает кивок и насмешливое: «На моем надгробье должна быть высечена эпитафия — «Жертва его генералов». Как же иронично. О-о, разве воплощение Нацистской Германии могло хоть немного сообразить, что столь скоро получит удар в спину уже он? В середине сорок первого года он объявляет войну Союзу Советских Социалистических Республик, собственными руками разрывая пакт Молотова-Риббентропа и обрушая свои войска на чужие земли; а в сорок третьем году ему в лицо плюёт его же союзник, Фашистская Италия, поступая с ним практически также. Чёртов бумеранг. О-о, а разве в последние месяца, перед великим крахом сорок пятого года, мог ли он, воплощение некогда великой страны, хотя бы предположить то, сколько за спиной немецких генералов точит на него зуб? Как же иронично – наступить на свои грабли, поставленные тобою же. Что же, всем давно известно то, чем именно закончится война. Со дня на день, с часу на час, с секунды на секунду… Нацистская Германия падёт. Лестница рейхсканцелярии вилась и грязными ломтями опадала под натиском страшного пожарища. Колоны валились сплошным каменным занавесом, а дым беспощадно выедал лёгкие и алые глаза, тлеющие одинокими рубиновыми каплями. На улице стоял гомон – немецкие люди, совсем ещё молодые офицеры, бились в страхе и панике, степенно шагая из стороны в сторону, ожидая неминуемой расплаты и не имея права бросить свою столицу. Не имея право бежать. Третий Рейх ступал ровно, заходя в истлевающее сердце Берлина, шагая по горящим доскам и балкам, позволяя пламени поглотить его, зацепиться за чёрный плащ и скрыть всю его жизнь в себе. Погибающая страна позволяла себе танцевать с огнем, кружиться в едином смертном танце и ощущать у самой груди горячее дыхание близкой смерти. Он укрывался пылающей стеной, отдаваясь в лапы огненной стихии, мягкими языками обжигающей и отбирающей на смертном одре крупицы жизни. И рейхсканцлер позволил себе укрыться в своём кабинете, скрыться от мира на мгновения и снова обняться с огнём. Боль вилась вокруг ребер, сплошным кипятком наваливалась на обожжённое тело и тянула где-то в сердце. Окно зияло красной дымкой, позволяя увидеть горящий город и крупицы разбросанных по небу осколков. Курок взведён, а в голове кружатся слова некогда близкого и единственного друга, которого нацист ударил в спину, слишком самонадеянно веря в своё совершенство. — Жизнь не прощает слабости. И никогда он, монстр с заскорузлым сломанным сердцем, разорвавший миллионы чужих семейных фотографий, не узнает о том, что самолет с единственным существом, которое он так желал уберечь, так и не взлетел. «Wir seh'n uns wenn wieder die Sonne lacht.»