walking next to you but i’m falling

Минхо думает, что уже ничего в мире не способно его удивить. То есть вообще ничего. Упади на его дом метеорит, он уверен, что, если выживет, то лишь пожмет плечами, закинет за спину рюкзак и пойдет в универ отсиживать пары. Вот, может быть, если он однажды встретит, например, трехглазого человека, то это, вероятно, заставит его остановиться и немного попялиться, но не больше. Один лишний глаз можно свалить на радиацию или врожденный порок, а в этом, увы, ничего необычного нет. Минхо не в курсе, когда его эмоциональный фон настолько истощился, что ему откровенно плевать на все и вся. Быть может, вся вина на безбожно скучной рутине - дом, метро, универ, метро, дом. Уже даже не бесит, он принял все это и относится к своей жизни как к чему-то должному, но никак не удивительному. Когда-то было не так, когда-то и в Минхо был тот пресловутый запал. Желание жить и развиваться плескалось буквально через край. Он глотал книги, учил языки, увлекался искусством и развивал свои кулинарные способности. А потом как отрубило. Минхо учится на юриста и честно-честно на первом курсе он считал свой выбор буквально самым идеальным для себя. Интересуешься правом? Есть. Хочешь изменить мир? Окей. Хочешь помогать слабым и карать зло? Добро, сука, пожаловать. Только не все то радужно, что таковым рисуют. Вот и юриспруденция оказалась не игрой в супергероев, а банальщиной, какую еще поискать. Законы работают ровно настолько, насколько это выгодно, а большая часть правовых механизмов - это лишь красивые буквы на белой бумаге, а не реально действующие вещи. Минхо чувствовал себя преданным и глубоко разочарованным, но сдаться казалось проиграть не только самому себе, но и всему миру и в принципе системе, поэтому он все еще здесь, корпеет над ненавистным учебниками и не имеет понятия, есть ли для него место в жизни. И теперь, когда он уже третий год протирает джинсы за партами, реальность не кажется такой уж захватывающей, какой он себе ее представлял, будучи помладше. Еда с каждым днем теряет вкус, знания - силу, а мир - краски. Он будто бы ложный протагонист в своей собственной жизни. Бан Чан - закадычный друг детства - с грустью подглядывает на некогда сияющего энергией друга и пытается вытащить Минхо то на прогулку, то на тусовку, то в свой маленький музыкальный кружок в универе. И Минхо, закатывая глаза на все эти «тебе нужно развеяться» и «да ты уже плесенью покрылся», идет и сидит на всех этих тусовках с каменным лицом, потягивая слабоалкогольное пиво и отпугивая всех своей пассивной агрессией. На самом деле, Минхо лукавит, когда утверждает, что не имеет понятия в какой именно момент все пошло не так. И это не из-за доклада по экологическому праву, который он вызвался сделать, а потом словил ментал брейкдаун, потому что литературы по теме кот наплакал, и насколько же всем на самом деле насрать на океаны и защиту морских обитателей. Все куда прозаичнее. В девятнадцать по Минхо ударила его собственная сущность, да так больно, что он в итоге так и не смог от этого удара оправится. Минхо оказался бетой. Ни запахов тебе, ни интереса со стороны сверстников. Ничего. Ты будто бы пустой лист в рамках человеческого общества. Только еще и измятый, потому что в глубине души Минхо хранил надежду, что он будет альфой. Как Чан, например. Таким же привлекательным, красивым, уверенным в себе. Но природа зло посмеялась над мальчишкой, и к девятнадцати годам, когда уже самые заторможенные наконец достигли полового созревания, Минхо так и остался за бортом. И нет, это не приговор, если на тебе ярлык беты. Нет никакого социального неравенства в призме вторых сущностей, нет каких-то мер, запрещающих что-то таким же, как он. Живи себе и радуйся, казалось бы. В конце концов, природа в каком-то смысле сжалилась над тобой, освобождая от всех тех тягот, что преследуют альф и омег. Но проблема в том, что Минхо с ранних лет, когда только узнал о строении их мира, взращивал в себе уверенность в том, что он будет таким же крутым, как его отец-альфа. Что он сможет помогать людям, а люди, в свою очередь, будут тянуться к нему. А потом, как бывает в красивых сказках, он встретит своего истинного, который всегда, несмотря на невзгоды, будет на стороне Минхо, а Минхо на его. И они вместе уедут в закат, искать свое счастье. Мечты рушатся громче, чем цитадели. И теперь его ничто не могло ранить, разочаровать, удивить, предать сильнее и больнее, чем его собственная сущность. — Ты королева драмы, — Чан пьет кофе и почти не обращает внимания на размахивающего руками Минхо. Тот в ответ шипит и мысленно мечтает, чтобы в следующий раз Чану приготовили кофе с прокисшим молоком. — Я само спокойствие, — заявляет он, выдыхая. — Ага, а это просто маленький срыв, ничего нового, — саркастично лыбится Бан и снова утыкается в телефон, губами обхватывая трубочку. — Не моя вина, что он такой раздражающий, — возмущается Минхо и тоже хлюпает свой ромашковый чай, который по идее должен был успокоить его разбушевавшиеся нервы, но нихуя этот рецепт не работал. Пару месяцев назад Минхо встретил Хан Джисона. Он бы описал его как катастрофа на тонких ножках. Парнишка, на два курса младше, ворвался в серый мир Минхо, с ноги вышибая двери, запертые на тысячи замков. И вот уже сколько времени он, как считал сам Минхо, выносил ему мозг. — Что опять натворил лапочка Хани? — наконец сдается Чан, щелкая блокировкой экрана и направляя все свое внимание в сторону шумно дышащего беты. — Он убил мою любимую толстовку, — желваки играют на лице, стоит Минхо вспомнить отвратительное желтое пятно прямо в середине его толстовки с котом Саймоном. — Согласен, звучит как конец света, — понимающе кивает Чан. — Блять, вот давай без своего этого взгляда? — рычит Ли. — Какого взгляда, Минхо? — Будто бы я последний мудак на планете, а Джисон - центр вселенной. Чан хмыкает и двигается к Минхо чуть ближе, наклоняясь к его уху, будто бы собирается рассказать тайну государственной важности. — Но так и есть, дорогой. Минхо вспыхивает с новой силой. — Но моя любимая толстовка! — хочется хоть немного сочувствия со стороны старшего, а не его ядовитых ухмылок, которыми Бан пытается воззвать Минхо к совести. — Ты же в курсе, что он немного неловкий... — Немного, — хмыкает Минхо. — Ладно, он неловкий, но, я надеюсь, ты не наорал на него за краску? Чан выжидающе смотрит на друга, не спуская глаз с чуть розовеющих кончиков ушей. Когда Минхо спустя минуту так ничего и не отвечает, Чан становится серьезным. Из его голоса пропадает вся былая игривость. — Ты наорал на него из-за толстовки? Серьезно? — Любимой! — Минхо, какого хрена? Вау, спасибо большое, но в этой истории не Минхо плохой парень. Он жертва, понятно? Его любимую вещь бессовестно испортили. Разве он не заслуживает хоть грамма сочувствия? — Ты идиот, — устало констатирует Чан, — он сделал это случайно. — И что, я теперь должен с распростертыми объятиями подставлять всю свою одежду для очередного неловкого движения Хан Джисона? Чан цокает языком, вновь что-то печатая в телефоне, потом окидывает взглядом одежду беты. — С тебя не убудет, — Минхо изгибает брови, — привнесет в твою жизнь немного красок. — Масляных, на минуточку, — уточняет Ли. — Слушай, ты вообще-то мой друг, а не защитник всех, кто обидел меня. В голове тут же шуршат неприятные мысли. А что если Чан больше не на его стороне? Что если он надоел даже своему лучшему другу, и Бана вообще уже тошнит от его вечно угрюмого выражения лица. — По крайней мере, он выводит тебя на эмоции, я не могу не быть ему благодарным, — снисходительно отвечает Чан, накрывая рукой покоящуюся на столе ладонь беты. — А еще ты невероятно слепой, — он улыбается, поглаживая костяшки пальцев Минхо, словно тот маленький капризный ребенок, которого пытались успокоить. Но прикосновения альфы теплые и успокаивающие, и Минхо не противится, хоть фанатом физического контакта он никогда не был. Все же был в жизни Минхо один человек, способный пробудить в нем на первый взгляд мертвые эмоции. По иронии, этим везунчиком был Хан Джисон. Лапочка, как называл его Чан, любимчик преподавателей, судя по летающим слухам, ангел во плоти и надежда факультета журналистики. Минхо, вообще-то, терпеть не мог выскочек. А Хан был выскочкой, да еще и занозой в одном месте. Громкий, словно тысяча орущих белок, и везде успевающий сунуть свой курносый носик. Когда Минхо впервые сталкивается с Хан Джисоном, он жопой чует, что ничем хорошим для него это не закончится, но все равно идет к ревущему у кабинета музыкального кружка пацану и, преодолевая все свое нежелание иметь дело с людьми, интересуется: — Чего ревешь? Мальчик смотрит на него влажными глазами как на божество, и Минхо тут же подмывает рявкнуть что-нибудь грубое, но он вроде с добрыми намерениями подошел, так что сдерживает порыв и принимается рыться в рюкзаке в поисках салфеток. — Держи, подотри сопли, — салфетки тут же идут в ход, но лицо от того менее красным не становится, но хоть дорожки слез пропадают и то хорошо. — Спасибо, — охрипшим от слез голосом наконец говорит мальчишка и громко икает, тут же зажимая рот ладонью, — извини. — Порядок, — бормочет Минхо и почему-то приземляется на пол рядом с пареньком, подпирая спиной стену. — Так что случилось? В рюкзаке Ли находится еще и бутылка воды, которую он тоже пихает этому плаксе. Тот тут же присасывается к горлышку, звонко булькая, пока жадно пьет воду. — Опоздал на прослушивание в кружок, — обтирая ускользнувшую с губ каплю рукавом толстовки, мямлит мальчишка. И голос его такой грустный, словно объявили конец света или у него умерла любимая собака. А он просто опоздал на прослушивание. Минхо с недоверием пялится. — И поэтому решил тут потоп устроить? Говорит он, наверное, слишком резко, не забывая приправить реплику сарказмом, и пацан дергается, словно слова Минхо ударили его куда-то под дых. — Это был мой единственный шанс попасть туда! — и снова всхлипывает, опуская глаза в пол. Минхо не хочет тонуть, потому что плавать он так за двадцать лет и не научился, поэтому тут же спешит предотвратить новую порцию слез. — В кружок к Бан Чану? — Да, — мальчишка делает еще глоток, — это мой единственный путь к музыке, и я проебал свой шанс. Знаешь почему? — он смотрит Минхо прямо в глаза. — Я перепутал корпуса! И полтора часа проторчал на географическом факультете, пока меня уборщица не турнула. Боже, я такой идиот. А когда прибежал сюда, кабинет уже был закрыт. И говорит он это с таким отчаянием, будто и правда считает себя худшим и словно конец света и правда уже настал, что Минхо невольно проникается сожалением. А жалел он только бездомных котов, пока кормил их недалеко от своего подъезда. Но мальчишка сейчас так отчетливо напоминает одного из тех котов - потрепанный, уставший, отчаявшийся, - что Минхо просто не может не предложить помощь. Удивляясь самому себе, он вытаскивает из кармана телефон. — Иди умойся пока, я позвоню Бан Чану, он устроит тебе дополнительное прослушивание. И он вообще-то никогда не пользовался своей привилегией дружбы с Чаном ака звездой их университета ака другом всех пропащих ака главой музыкального кружка, но ради этого паренька почему-то решает сделать исключение. — Ты знаешь Чана? — неверяще шепчет мальчик, словно Минхо сейчас раскрыл ему одну из тайн вселенной. — На твое счастье, знаю, — беспечно отвечает Ли, выискивая номер Чана в контактах. — Я буду у тебя в вечном долгу, сонбэ, — мальчик словно во сне поднимается с пола и медленно кланяется. — Давай без этого, — кривится Минхо, хотя ему и льстит такое отношение. — Алло, Чан? Извини, я тут встретил одного преданного музыкальному искусству паренька, но он, как выяснилось, ужасный недотепа и опоздал на прослушивание. Не посмотришь его? Как тебя зовут? — Минхо отводит телефон от уха, смотря на паренька. Тот пялится на него во все глаза с открытым ртом и, кажется, немного дрожит. — Х-Хан Джисон? — Ты у меня что ли спрашиваешь? — закатив глаза, бета вновь возвращается к телефонному разговору. — Хан Джисон. Так что, ждать тебя? Окей, спасибо, хен! Он нажимает отбой и убирает телефон в карман. В коридоре стоит густая тишина, нарушаемая лишь тиканьем стрелок висящих в конце коридора часов. Минхо, затаившись, ждет. — Ну? — тихо-тихо спрашивает Джисон. Он почти не дышит, и Минхо раздирает посмеяться над этим, но он не сволочь и чужие интересы и стремления уважает. — Ну, он долго думал, потому что наш Бан Чан очень не уважает непунктуальных людей, — глаза Джисона тут же меркнут, — но согласился сделать исключение! — спешит добавить Минхо. Мальчишка тут же начинает светиться как уличный фонарь. На губах расцветает белозубая улыбка, отчего пухлые щеки становятся еще круглее. Он даже мелко подпрыгивает от восторга. — Спасибо, спасибо, сонбэ! Спасибо тебе огромное! — лепечет он, юлой крутясь вокруг Минхо. У беты немного кружится голова от быстрого мелькания ярко-красной толстовки. — Замри, пожалуйста, — просит он, и мальчик тут же останавливается, внимательно смотря на старшего. — Он придет через пять минут, а у тебя рожа словно наждачкой натерли. Иди умойся, не пугай людей. Хан звонко смеется и, кинувшись уже в сторону туалетов, вдруг замирает и подходит обратно к сидящему на полу бете. — Как тебя зовут, сонбэ? Ты мне жизнь спас, а я даже не знаю твоего имени, — кончики ушей паренька чуть краснеют. И Минхо бы даже умилился такой картине, если бы умел умиляться. — Ли Минхо, — представляется он, — но для тебя просто лучший хен на планете, хен-супермэн, хен, ради здоровой нервной системы которого я больше никогда не буду плакать. Выбирай вариант, который нравится. Хан улыбается, хихикая. И Минхо невольно думает, что настолько искренней улыбки он никогда в своей жизни не видел. — Спасибо, хен-супермэн, ради здоровья нервной системы которого я больше никогда не буду плакать, — даже как-то гордо произносит он. Минхо закатывает глаза, но улыбается в ответ, тут же этому удивляясь. Улыбка - редкое для него явление. — Вали мой рожу, — он машет в сторону туалетов и спешит уткнуться в телефон, чтобы Хан Джисон не решил еще что-нибудь у него спросить. Минхо нужна передышка от этого человека-эмоции. Бан Чан прибегает минут через двадцать, за которые они успевают узнать друг о друге самые базовые вещи (возраст, факультет, любимые сериалы), и Минхо с трудом отбивается от предложения Джисона проверить теорию о вероятности влюбиться за 36 коротких вопросов. Чан, задыхаясь, извиняется, а Джисон с подозрением смотрит на Ли, будто бы спрашивая «Что ты там говорил про пунктуальность?», а Минхо лишь пожимает плечами, мол, маэстро можно все. В кабинете Джисон долго рассматривает аппаратуру и музыкальные инструменты, которые Чан успел за два года существования кружка туда натаскать. У мальчишки глаза горят словно звезды, и Минхо не знает, как давно он начал сравнивать глаза с небесными телами, но взгляда отвести от Джисона он все равно не может. — Ты больше за вокал или рэп, Джисон? — интересуется Чан, настраивая аппаратуру. Минхо лишь глаза закатывает, не до конца понимая всех этих выебонов с прослушиванием в настоящей студии звукозаписи, но не перечит - не хочется слушать нотаций Чана о том, что у них здесь не цирк, а все серьезно. У них здесь самый настоящий цирк, долбанное шапито приехало. — Могу и то, и другое, — уверенно отвечает он, — и на гитаре немного играю. — Какого талантливого пацана нашел, — ухмыляется Минхо, бросая рюкзак на пол и с ногами забираясь на кожаный диванчик. — А Минхо-хен тоже в кружке? — робко интересуется Хан, поглядывая на развалившегося на диванчике парня. — Минхо у нас за сторожевую собаку, — беспечно бросает Чан, прикрепляя микрофон к стойке. Минхо щурится. — Я кошатник. — Все думаю какую табличку «Осторожно! Злая собака!» повесить на дверь, — в тон ему отвечает Чан. Джисон посмеивается, но у Минхо отчего-то нет сил бросить колкость и в него. Слишком свежи воспоминания о слезах на щеках. Мальчишка, следуя инструкциям Чана, натягивает на голову наушники и вплотную встает к микрофону. Он смотрит на Минхо, пока Бан выбирает нужную минусовку, и бета ерзает под этим взглядом, не зная куда себя деть. Он не привык, что на него так внимательно смотрят. А потом Джисон исполняет Someone like you Адель, фальшивя лишь пару крошечных раз, и Минхо незаметно для двух парней пытается подобрать с пола свою отвисшую от удивления челюсть. Потому что поет мальчишка и правда хорошо, уверенно берет высокие ноты, плавно произносит слова на вполне достойном английском и даже успевает улыбаться Ли сквозь стекло будки, будто бы говоря что-то между «спасибо, что дал мне шанс» и «а теперь ты охуеешь от того, насколько я хорош». И Чан конечно же берет его в кружок с распростертыми объятиями, тут же вручая ключ от кабинета, чтобы Хан мог репетировать, когда душа того просит. — Только не трахаться здесь, — наставляет альфа. Джисон морщится, бережно убирая ключ в сумку. Минхо почему-то нравится его реакция. — А были прецеденты? — Нет, и не хочу, чтобы были. И с той поры куда Минхо не пойдет, он везде находит Джисона. Или Джисон находит его, без разницы. Они друг для друга то ли путеводные звезды, то ли потерянные части одной души, как нравится говорить Хану. “Минхо-хен и я - одно целое”, и улыбается от уха до уха, краснея щеками. Минхо такие высказывания вроде как льстят, но больше смущают. Он сам себе цельная полная душа. Минхо привязывается слишком быстро. Чересчур быстро. Обычно он так привязывается только к котам, потому что те милые, пушистые и такие же ото всех отстраненные как и он сам. Ему интересно, что Джисон в нем такого разглядел, раз теперь от Минхо почти не отлипает, но он не спрашивает. Он просто принимает то, что дают. Джисон - сгусток энергии, он быстро вливается в музыкальный кружок, тут же становясь неотъемлемой его частью. Кабинет на пятом этаже - единственное убежище Минхо, где он раньше мог найти тишину, - теперь превращается в хаос. Дело, конечно, не в одном только Джисоне, хоть тот своей энергией и заполняет добрую часть пространства. Бан Чан, движимый идеей собрать настоящую музыкальную группу, притаскивает в новом учебном году еще несколько потерянных душ. Их счесть по пальцам двух рук, но все они в восторге от музыкальной эйфории. И в еще большем восторге от Джисона, который успел освоить все оборудование и теперь строчит песни на пару с Чаном. Чанбин постоянно спрашивает у Хана рифмы к своим агрессивным стихам, Феликс - омега-первогодка - обретает когда-то потерянного брата, Сынмин - оппонента в спорах, а Хенджин напару с их младшеньким Чонином - партнера в видеоиграх и верного спутника в квесте “сведи Минхо с ума на раз-два-три”. Время идет, осень потихоньку вступает в свои права золотыми листопадами и холодными ветрами, а кружок под предводительством ответственного Чана из шапито постепенно превращается в нечто, отдаленно напоминающее группу. Кроме Минхо, Минхо лишь отвечает за возлежание на диване и ворчание. Ему их игры в музыку не интересны. Он устает на парах, устает от серости осеннего неба. Он устает существовать. Пока на горизонте в очередной раз не появляется Джисон со смущенной улыбкой и стаканами кофе в руках. Тогда света в жизни почему-то становится чуть больше. Минхо этот факт игнорирует, покорно принимая кофе и выслушивая бесконечные истории Джисона. Магия в том, что Джисон очень чутко понимает, когда Минхо стоит оставить в покое, а когда следует схватить за плечи и хорошенько встряхнуть. Он молча сидит рядом, строча свои эссе, когда у Минхо заканчивается энергия, или хватает бету за руку и тащит за собой то в университетскую кофейню, то в парк (дышать свежим воздухом, хен), то в кино (хен, карамельный попкорн самый лучший, хватит закатывать глаза). И Ли сам не замечает, как начинает питаться его энергией. А проблема в том, что Хану невозможно отказать. Невозможно сказать “нет” или “отвали, я занят” его большим влажным глазам, растянутым в робкой улыбке губам и милейшим щекам. На него даже злиться сложно, когда очередная толстовка Минхо становится жертвой неуклюжего Хана. Минхо рядом с ним невольно становится слабой версией себя, теряя всю привычную грубость и резкость. Хан умело сглаживает торчащие во все стороны иголки характера беты. Если Хан зовет в буфет, то Минхо покорно идет за ним, даже если и не очень-то хочет есть. Когда младший рассказывает о своих журналистских расследованиях или пересказывает забавные случаи, произошедшие на лекциях, Минхо внимательно слушает и иногда даже что-то спрашивает, уточняя детали. После каждой исполненной песни Хан непременно интересуется мнением Минхо. И этого слишком много, Минхо отнекивается от мысли, что Джисон в какой-то момент становится тем, кому Ли первым пишет сообщения с утра, кого ждет у гардероба университета, чтобы вместе пойти до автобусной остановки. Минхо отнекивается, пока не понимает, что видеть Джисона хотя бы мельком каждый день становится необходимостью, без которой он, вероятно, сойдет с ума. — Хен, давай сделаем дуэт? Минхо фыркает, не отрывая глаз от учебника. — Я не пою, ты прекрасно это знаешь. Но Джисон уже, как всегда ужаленный в жопу, все решает за него. — Я слышал, как ты пел вместе с Сынмином, не пытайся обмануть профессионального обманщика. В чем именно Джисон мог бы ему лгать, Минхо уточнять не решается. — Нет, Джисон. — Да, хен. Минхо возмущенно пыхтит, закрывая учебник. — Слушай, мелкий, ты когда успел стать таким наглым? Джисон, посмеиваясь, протягивает ему наушник, оставляя себе второй. — Учусь у лучших. Песня медленная, какая-то сладкая баллада из первых строк мирового музыкального чарта. Минхо такие обычно обходит стороной, он не фанат песен о любви. Но Джисон медленно покачивает головой, тихонько подпевая строчкам в припеве. И Минхо, как всегда, сдается. — Ладно, можем попробовать. С легкой руки Хан Джисона Минхо тоже становится частью шапито. Впервые Хану признаются в любви прямо у Минхо на глазах. Горе-Ромео не придумывает ничего лучше, чем подойти к пареньку в очереди в буфет и скороговоркой выдать “привет, ты мне нравишься, не хочешь со мной встречаться?”. Хан, залившись краской, поспешно отказывает. Хотя кавалер вполне ему подходящий, как думает Минхо, с силой сжимая челюсть рядом. Золотые кудряшки, опрятный вид и, наверное, приятный запах. Джисону этого, видимо, мало, раз он, почти не заикаясь, отправляет паренька восвояси и возвращается к своему заказу, щебеча старшему что-то об онигири с креветками. Минхо рад такому исходу, хоть и ловит на себе пару убийственных взглядов того кудряшки. Он-то здесь при чем? Он просто рядом стоит и покупает Джисону стакан холодного кофе, потому что у того закончилась наличка. Хотя желание показать горе-Ромео язык, а заодно и средний палец, весь оставшийся обед не оставляет бету. Тема любви, почему-то, теперь не покидает их, а висит над головами облачком напряжения. — А ты, Минхо-хен, влюблялся когда-нибудь? — Джисон интересуется будто бы невзначай, уделял больше внимания гитаре в руках, нежели сидящему подле бете. Но голос его пропитан любопытством. И Минхо снисходительно посмеивается. — Нет, не приходилось. — У тебя не было первой любви? — охает глубоко пораженный Хан. — Не-а. Минхо обычно напрягают разговоры о любви, отношениях, сексе. Потому что он предпочитает иметь точку зрения в каком-то вопросе, а здесь он полный профан. Но тем не менее немного посплетничать всегда приятно. — А ты, Хани? — он хитро улыбается, придвигаясь к Джисону ближе в попытке смутить. И тот на самом деле покрывается краской и неловко заламывает пальцы. Милый. Минхо он таким почему-то нравится особенно сильно. — Мне сейчас кое-кто нравится, — заикается Хан. Минхо чувствует, что ему в душу будто бы кошки нагадили. Будто бы его предали. Хоть это и глупо, они друг другу ничего не обещали, они друг для друга друзья, товарищи, братаны (соулмейты, если верить Джисону). Все игривое настроение вмиг пропадает, он глухо откашливается и быстро вскакивает с дивана. — Извини, вспомнил, что обещал одногруппнику встретиться в библиотеке, да, — схватив рюкзак, он вылетает за дверь. Почему-то новость о влюбленности Хана не очень-то сильно его удивляет. В конце концов, Хан очень милый, добрый, умный и харизматичный парнишка. И с миром он на «ты» в отличии от Минхо, который вряд ли когда-нибудь сможет стать своим. Он открыт к новым знакомствам, пока Минхо все глубже закрывается в нору собственного одиночества и желает только одного: пусть мир отъебется от него со своими общепринятыми нормами и даст ему хоть на секунду дышать свободно. Минхо бы, наверное, и рад влюбиться, но невзаимной любви как-то не хочется, а на взаимную ему надеяться бессмысленно. Это Минхо понял еще когда к нему активно клеился альфа на первом курсе. Ухаживал красиво, вел себя учтиво, но стоило Минхо сказать, что для секса с ним альфе лучше купить смазку, потому что Ли, увы, уродился бетой, как ухаживания прекратились. Секс обломался, а альфа больше не звонил. А потом еще один, и еще один, и еще. Минхо заебало чувствовать себя уязвимо. Тем не менее что-то заставляет его выведать у Хана о его тайной влюбленности. — Так кто он? — пиная ногой колено Джисона под столом, тихо спрашивает он. Хан чешет затылок и жалобным тоном отвечает. — Аристотель? — Че? Минхо моргает быстро-быстро, пытаясь найти связь с реальностью. — Блин, хен, я не знаю, это ты здесь разбираешься в правах, я только тексты пишу. Помоги, а? Я без понятия, кто теорию естественного права придумал. У меня сейчас башка закипит, — хнычет Хан. — Че? Хан в ответ пинает его под столом. — Что ты заладил, помоги с эссе! В итоге тайный объект воздыхания позабыт, а они оба торчат в библиотеке до самого закрытия, пока Минхо очень простыми словами пытается объяснить Хану естественное право, а тот только и может, что хихикать, шутить и записывать по два предложения в полчаса. Минхо не чувствует раздражения, если понадобится, он ему эту теорию будет и всю ночь напролет объяснять. Наученный нудными лекциями и дорамами в жанре “детектив”, Минхо натягивает свою невидимую шляпу Шерлока Холмса и отправляется расследовать, морщась от своих мыслей. И как он только до такого докатился. — У Джисона кто-то есть? Феликс смотрит настороженно, когда Минхо бочком подходит к нему в кафетерии и сверкает взглядом из-под нахмуренных бровей. — Привет, хен, — нервно улыбается омега. — Ага, так что там? Глаза у Феликса бегают в панике по помещению в поисках спасения, но Минхо все плотнее теснит его к окну, занимая все место на диванчике. — Мне-то почем знать, — жалобно улыбается Феликс. — Ты ведь его друг, — снисходительно напоминает Ли и немного отодвигается. Феликс заметно расслабляется и уже непринужденно пьет свой вишневый сок из коробочки, громко хлюпая. — Ты тоже его друг, хен, спроси сам. — Вау, Феликс, ты сегодня побеждаешь в игре “назови самый очевидный факт”! — Спасибо. — Скажи мне! — Хен, слушай, ты именно тот, кто не видит очевидностей. Он показательно отворачивается и начинает быстро жевать свой сэндвич. С полным ртом говорить невежливо, тут уж старшему не доебаться. А Минхо глупо пялится на хлеб, ветчину и светло-розовый соус и совсем не понимает, что Феликс имеет в виду. — Зачем ты запер дверь? В застекленной будке с мягкими звукоизолирующими стенами Минхо чувствует себя золотой рыбкой в аквариуме. Одно дело выкрикивать в микрофон маты и всякие нечленораздельные звуки, чтобы Чан наложил их потом на бит, и совсем другое - пытаться вытащить из себя хотя бы пару чистых нот, когда Хан Джисон сверлит его взглядом из-за стекла. Хан завернут в огромную толстовку нежно-голубого цвета, а на носу у него блестят очки. И весь он выглядит как профи в своем деле, уверенный и, к несчастью Минхо, чертовски притягательный с этой залегшей между бровями крохотной морщинкой. У Ли подкашиваются колени, когда их взгляды в очередной раз пересекаются. — Чтобы никто не посмел ворваться и отвлечь тебя! — Джисон, повернув ключ в двери кабинета, возвращается к музыкальному оборудованию. Минхо чувствует как жар поднимается от самых коленей и ползет вверх по телу только от мысли, что они вместе с Джисоном заперты в помещении. Ему бы сострить что-нибудь, рявкнуть “да у меня медаль по сосредоточенности”, но он лишь тяжело сглатывает и пытается думать о чем угодно, но только не о привычке Джисона закусывать нижнюю губу, когда он работает. Прослушав сделанную ими запись, Хан хмурится и уверенно топает к Минхо в кабинку. Минхо уверен, что у него температура. — Хен, здесь возьми чуть выше, — Джисон обводит строчку в листе с текстом, — давай, я верю в твой ангельский фальцет. И подмигивает, убегая из крохотной каморки. Минхо вздыхает и надевает наушники. Какой там фальцет, ему кажется, что он хрипит как кошка, пытающаяся отхаркнуть шерсть. Хан показывает через стекло большой палец и включает мелодию. У Минхо снова не выходит. Раздражение ползет по горлу вместо стройных нот. Наушники летят на стойку микрофона, а он - к двери. Где его поспешно ловит Джисон, преграждая пути отступления. — Не-не-не, куда собрался, — Минхо пятится обратно в кабину, а Джисон закрывает за собой дверь, запирая их внутри. Почти что нос к носу, внутри места полтора на полтора метра, да и дышать почти нечем. В блеклом отражении стекла Минхо ловит свои покрасневшие щеки и злится сильнее. А его тело то ли подсознательно, то ли вполне осознанно тянется ближе к младшему. Прижаться бы грудью к груди, зарыться носом в волосы, оставить поцелуй на шее. — Я не могу, отстань, давай ты споешь это место, — но он себя перебарывает, отступая как можно дальше. Дальше - это на полтора шага назад, Джисон очаровательно улыбается и делает шаг вперед. — Не-а, — хлопает глазками так невинно, что у Минхо сохнет в горле. — Почему? — Ли вскидывает брови. — Я хочу, чтобы пел ты. Вот так просто, а чего хочет Минхо тут никто не спрашивает. — Давай, иди сюда. Минхо хорош в одной вещи - он отлично убегает от всего, что кажется тяжелее домашки. Он бежит от ответственности, бежит от социума, бежит от самого себя. Что стоит эссе по частному праву? Несколько часов сидения за учебниками и законами. Что стоит стоять подле Джисона, смотреть ему в глаза и чувствовать чужое дыхание на собственных губах? Разрыва сердца, не меньше. Джисон кладет руку ему на грудь. — Дыши вместе со мной, немного порепетируем и все получится. Они дышат в такт, стекла кабинки постепенно мутнеют. Проведи по ним пальцем и останется след. Минхо не может оторвать взгляд от чужих губ, пухлых и чуть влажных. Рука с груди постепенно перемещается на талию, Джисон тянет его ближе к себе, и Минхо безвольной куклой поддается. Сердце в груди сходит с ума, отличный бы бит получился, но объятия младшего - синоним к слову комфорт и синоним к слову паника. Минхо хочется остаться здесь навсегда и одновременно хочется поджать хвост и бежать-бежать-бежать. Он чувствует себя преступником, понимая, что отнимает у кого-то другого (того таинственного возлюбленного) шанс быть вот так вот зажатым Ханом в тесной звукозаписывающей студии, и вместе с тем чувствует себя счастливейшим из счастливейших, потому что руки Джисона мягко поглаживают именно его талию, а не кого-то другого. — Вы че тут устроили? — орет Хенджин, у которого вообще-то тоже есть свой ключ. Как и у каждого, блять, члена кружка. Минхо вырывается из чужих рук и молнией пролетает мимо Хенджина, не оборачиваясь и позабыв в кабинете все свои вещи. За ответами он всегда полз к Чану. Вот и теперь Минхо докапывается до старшего, намеками как умеет пытается выведать нужную ему правду. — Кто обидел моего маленького Минхо? — Чан устало смотрит на возмущенного Ли. Тот зло сверкает глазами. — Твой лапочка Хани. Чан хмыкает и вновь с головой уходит в ноутбук. Минхо такое поведение старшего бесит. Он подлетает к Чану и срывает наушники с головы. — Просто скажи мне, есть ли у него кто-то, и, если есть, то кто. Ты ведь всегда в курсе всех событий, хен! — Ты великий слепой, — повторяет Чан в который раз, Минхо это бесит. — Да что вы все заладили «слепой, очевидное», заебали. Почему так сложно ответить на мой вопрос. Он вроде бы понятный. Чан выставляет его вон из кабинета. Минхо долго и упорно колотит в дверь. — Хотя бы намекни! Но в ответ ему лишь летит его рюкзак и скупое «включи мозги». Мозги он, конечно же, не включает. Зато видит Хана в кафетерии с каким-то высоким рыжеволосым пареньком, тот зачесывает ему локон за ухо и улыбается сладко-сладко, и Минхо получает невидимый удар в под дых. Ай, больно. Если это та самая «очевидность», которой пилили Минхо его остроумные друзья, то он очень неприятно удивлен. Разворачивается на пятках, так и не выпив кофе, и улетает восвояси. Топчет дорожки в городском парке до самой полуночи, игнорируя обеспокоенные сообщения сначала Джисона, а потом уже и Чана, и все пытается понять. С какого перепуга его так задевает тот факт, что у лапочки Хана кто-то есть. Можно ли заболеть из-за чувств? Херня, думает Минхо, и чихает в изгиб локтя. Студенты смотрят на него с презрением, но он успешно игнорирует навязчивые взгляды. Специально шмыгает носом погромче, отпугивая особо мнительных подальше от себя, и пытается прожить день. Потом еще один. И еще. Пока наконец не сваливается с температурой. От чувств заболеть может и нельзя, но вот от прогулки в одной футболке в самом начале весны очень даже. — Идиот, — ругает он сам себя и проваливается в лихорадочный сон. Будит его почему-то не привычная трель будильника и не заботливый отцовский голос, который виделся ему во сне, а совершенно дерзкое: — Хен, ты охуел, на звонки не отвечаешь, а сам тут помираешь. Минхо хнычет, пытаясь спастись от громкого голоса, раздражающего чувствительные перепонки. Но чужие руки не дают ему заползти в кокон одеяла, настойчиво заставляют подняться, продрать слипающиеся веки и испугаться лица напротив. Хан перед ним чуть потрепанный, напоминает воробья, такой же маленький, взъерошенный и, кажется, очень злой. — Почему не сказал, что заболел? Минхо пытается ответить, но получается только кашель. Собравшись с силами, он прикрывает нижнюю часть лица и тычет в коробку на столе. Хан послушно натягивает медицинскую маску. Минхо тычет на себя, после чего на его лице тоже оказывается маска. — Полежу пару дней и все будет в порядке, что ты панику разводишь, — шипит он. А в груди чувствует тепло. Хан тяжело вздыхает и достает из рюкзака несколько контейнеров, а следом пакет мандаринов и термос. — Хен, я знаю, ты считаешь, что заслуживаешь быть одиноким, — в контейнере оказывается салат, в термосе - горячий бульон, — но позволь разделить одиночество с тобой. Минхо нервно смеется, потирая взмокшие на затылке волосы. Хан Джисон чертовски хорош в том, чтобы пробираться Минхо под самую кожу. Его одиночество настолько огромное и настолько невыносимое самому Минхо, что перекладывать хотя бы часть этой ноши на хрупкие по-мальчишечьи костлявые плечи Хана не хочется. Однако он позволяет Джисону остаться и послушно открывает рот, когда младший кормит его чуть пересоленным бульоном. Чем он заслужил его? Минхо страшно. На самом деле он очень смелый мальчик, так папа всегда говорил ему. Он не боится пауков, темноты, скримеров и устных экзаменов. Но даже у самых храбрых есть слабые места, и их у Минхо, как оказалось, два. Высота и влажные оленьи глаза Хан Джисона. С высотой он сталкивается редко. Пару раз летал на самолете, вынужденно раз в год поднимается на двенадцатый этаж главного здания университета, чтобы отметиться в реестре стипендиатов, и, когда совсем забывает об инстинкте самосохранения, прется на тусовки Чана на последних этажах новомодных небоскребов. Глаза Хана он видит каждый день и каждый день убегает от них подальше. Ему страшно от того, как внимательно мальчишка следит за ним, будто бы чего-то ожидая, с каким немым восхищением он смотрит на него, когда Минхо помогает ему с домашкой по праву. Как серьезны эти глаза на вечно сияющем кривозубой улыбкой лице. Ему страшно, что его собственное утихшее сердце оживает, когда Хан появляется в поле зрения, и пускается в бешеный танец, когда мальчишка улыбается ему. Минхо страшно, что он позволяет себе попасть в ловушку. Знает, что впереди обрыв, что он сорвется с него и разобьется об острые скалы, но все равно делает шаг. — Хен, просыпайся. Минхо подскакивает на диване, озираясь по сторонам. Джисон снимает с головы наушники и смеется над его выпученными в страхе глазами. — Плохой сон? — Приснилось, что я падаю. Джисон подсаживается ближе и аккуратно гладит по спине. — Вдруг ты летал, а не падал? — Вы как палочки для еды, аж тошнит, — Сынмин бесцеремонно хлопает дверью кабинета и направляется прямиком в студию звукозаписи. — Если вас разделить, то вы непременно сломаетесь. Под громкий смех зашедшего следом Чонина вслед Киму летит подушка. — Я расскажу Чану, что ты срываешься с цепи, — орет Сынмин. Минхо хмурится, пряча краснеющие кончики ушей за отросшими прядями волос, и думает, что сломается здесь только он один. И, ступив в пропасть, Минхо обнаруживает, что его страх высоты сильнее, чем он ожидал. Свыкнувшись с мыслью, что он глупо (твою ж мать) влюблен в Хана (громкого, милого, до ужаса неловкого), Минхо прячется, желая удержаться в полете чуть дольше, чем ему отведено. Ему не хочется знать, кто тот таинственный объект обожания Джисона и еще меньше ему хочется пить тот свет и радость, которые Хан дарит ему на ежедневной основе. Он ведь может ослепнуть, подсесть, захлебнуться. А потом уже упасть. Минхо начинает избегать Хана. Это на самом деле не так уж и сложно, раньше тоже смог бы провернуть, если бы захотел. Теперь хочет, поэтому выучивает расписание Хана наизусть, ходит по университету обходными путями, обедает строго в компании одногруппников и на пятом этаже почти не появляется. Все очень просто, он настоящий гений и истинный стратег. Остается всего ничего - заткнуть плачущее от недостатка улыбок, шума и курносого носа сердце и он будет в порядке. Он точно будет в порядке. — Я слышал, что ты отказался выступать с Джисоном, — Сынмин что-то неспешно строчит в нотной тетради, попутно нажимая на клавиши синтезатора. Минхо цокает в ответ, не удосужившись оторваться от тиктока. Видео с котятами гораздо более занимательное, чем душещипательные беседы со ставшим не по годам проницательным Сынмином. — Чан тебе этого не скажет, хен, слишком уж он печется о твоем ментальном здоровье, но я не Чан, я с вами сюсюкаться не договаривался, — он берет аккорд, превращает его в мелодичный доминантсептаккорд, а потом фальшивит, чем вынуждает Минхо закатить глаза и все-таки обратить на него внимание. — Джисон-хен расстроен, а ты облажался. Сынмин вроде как альфа, может поэтому у него хватает смелости разговаривать с Минхо в таком неуважительном тоне. — В чем я облажался? — Как минимум подвел наш кружок. — Я не член кружка, если ты забыл. — Я бы сказал, что ты его жопа, хен, но буду романтичным, и скажу, что ты сердце нашего сборища. На бумагах ты, может быть, и хрен залетный, но по факту получается, что без тебя мы - это не мы. — С чего бы это? — Ты мотивируешь, создаешь уют. Заставляешь нашего сочинителя-недотепу писать песни. Сейчас вот толкаешь на очень грустные песни. Чан-хен не показывал тебе его Wish you back? Сдохнуть можно. От грусти, я имею в виду. Вина давит на грудь, пока Сынмин настойчиво сверлит его затылок взглядом. Минхо тошно от себя. — Хватит читать мне нотации, психолог недоделанный. — Я хотя бы оправдываю свою специальность, и для меня вы оба - полные дураки, — Сынмин ловко наигрывает только что сочиненную мелодию, и она тоже почему-то веет грустью. — У тебя ведь вроде были основы психологии, и чему вас только учат. — Как совершить идеальное убийство, — скалится Минхо, хватая рюкзак, чтобы в очередной раз сбежать. — Идеальных убийств не бывает. — Проверим? Он не в порядке. Ситуация не становится лучше, когда все тот же рыжеволосый паренек сидит вместе с Ханом в библиотеке и что-то шепчет в самое ухо Джисону. Его рука обернута вокруг плеч младшего, указательным пальцем он водит по тетради Хана, видимо, что-то тому объясняя. Минхо тошнит. Минхо тошнит от мысли, что любовь оказывается не приятно окрыляющим чувством, а гадкой микстурой, которую проглатываешь, морщась и негодуя, а она потихоньку отравляет тебя изнутри. Джисон заваливает его сообщениями, в которых злится, кроет старшего матом, потом успокаивается и пытается докопаться до истины, затем, переходя на очередную стадию, оставив позади гнев, отрицание, наконец, мирится с тем, что Ли (настоящий говнюк, хен) не хочет иметь с ним ничего общего, просит прощения. Минхо тошно, что он вот так эгоистично лишается человека, который, он надеется, им дорожил. — Он собирается выступать соло, — как бы между делом бросает Чан, и Минхо кажется, что слова альфы похожи на кирпич, разбивающий его стеклянный купол самозащиты. — М, — тянет он, бездумно листая страницы конспекта. Чан поднимает глаза от ноутбука. — И все? Вся реакция? Минхо хмурится. — А что я должен делать, фейерверк по этому поводу устроить? — Даже не поинтересуешься, о ком именно я говорю? «Это ли не очевидно», мысленно огрызается бета. — У Джисона хороший голос и харизма, ему давно пора выступать на сцене, — незаинтересованно пожимает плечами и возвращается к записям. Чан замолкает на минуту. — Это он попросил пригласить тебя. — А ты типа посыльный? — А ты все такой же чертовски грубый. Я третья нейтральная сторона. Минхо хочется ударить себя по лицу. Конечно же Чан, движимый своей маниакальной идеей помочь всем и каждому, должен был ввязаться. — Я приду, мог бы не напоминать. — Как видишь, ему было боязно, что ты не придешь. Он проглатывает очередные огрызания вместе с последними глотками кофе. — Минхо, я знаю, что ты не привык пускать кого-то в свою жизнь, — Бан Чан хлопает ноутбуком и смотрит прямо в глаза растерявшемуся бете, — я знаю, что ты боишься привязываться, потому что ты как кот или как лебедь, типа, раз и навсегда. Но не решай все за двоих, хорошо? Минхо опаздывает. Всегда отличавшийся пунктуальностью, он бежит по коридорам универа в сторону главного зала, и каждую секунду проверяет время, будто бы секунды в угоду ему могли остановится и позволить Минхо явиться вовремя. Пары в честь концерта по поводу празднования дня рождения их университета любезно отменили. Зато также любезно согнали студентов в зал наслаждаться выступлениями однокурсников. В коридорах пусто, и скрежет кедов о кафель разносится во все стороны. Минхо несется так быстро как только может, хоть с бегом всегда был не в ладах. Он не может пропустить выступление, он должен быть там. Мозг учтиво напоминает, что Минхо должен был быть тем, кто выступает. В дуэте с Джисоном, как они заранее и планировали. Пока Минхо не влюбился и все не пошло по пизде. Он знает, что не простит себя, если опоздает. Даже если Хан не хочет его видеть, даже если никто из присутствующих не хочет его там видеть, Минхо проклянет себя, если не увидит, как Джисон заставит зал полюбить себя. С недовольным взглядом один из преподавателей открывает ему дверь, пропуская в душное помещение, набитое студентами. Минхо вбегает внутрь, тут же понимая, что сесть ему негде, да и времени нет. Джисон улыбается залу очаровательной улыбкой, пока Бан Чан в будке звукорежиссера включает для него минусовку. Он приветствует зрителей, пока играют начальные аккорды. И, когда он начинает петь, ноги Минхо прирастают к полу. Голос Хана ровный, сильный и одновременно нежный, обволакивающий Ли словно теплое одеяло и мягкий свет. Он пялится как придурок, приоткрыв рот, с трудом понимая, что на сцене тот самый Джисон, которого он встретил в начале учебного года заплаканным у двери кабинета. Как из мальчишки, обожающего огромные пушистые худи, из мальчишки, что робко улыбался Минхо после вкинутой в общую беседу шутки, словно ища подтверждения, что шутка правда неплохая, он превратился в юношу в узких черных брюках и кристально-белой рубашке, что завораживает своим голосом по меньшей мере сотню собравшихся в зале людей. И Минхо в том числе. Когда Хан успел стать таким красивым, сексуальным, неземным, что у Минхо дрожат колени. Ему не нужно слышать песню, чтобы понимать слова. Он читает их с губ Джисона, он выучил песню наизусть, пока они вместе пытались разделить в ней партии, чтобы сделать чертов дуэт. Взгляд Джисона находит замершего в толпе Минхо почти сразу. И не отрывается до самого конца песни. Минхо сгорает или тонет, проходит все стадии от “господи, какой же он” до “блять, я так сильно хочу его поцеловать” и бросается к сцене, расталкивая зрителей, когда Хан поет разве ты не видишь? я так безнадежно люблю тебя. Даже если эти слова не для Минхо, даже если Хан пошлет его и никогда больше не захочет иметь с ним ничего общего, Минхо должен сказать ему, что Джисон - тот самый человек, которого Ли готов впустить в свою жизнь. Но, когда он оказывается у сцены, прорвавшись через ревущие аплодисменты, он не находит Джисона. Феликс, помогающий настроить микрофоны для следующих выступающих, на немой вопрос Минхо с сожалением пожимает плечами. — Убежал, сказал, что ему стало плохо. Весь вечер и следующий день, по несчастью пришедший на выходной, Минхо пытается его вызвонить, но в ответ слышит лишь “аппарат абонента выключен”. — Где Джисон? Минхо приземляется рядом с Чанбином за стол в столовке, стирая со лба пот. Он несся по коридорам слишком быстро и теперь никак не мог восстановить дыхание. Он всю пару проторчал у лекционного зала, где у Хана по расписанию была международная журналистика, но так мальчишку и не нашел. Сердце тревожно бьется в груди. — Сказал, что его не будет несколько дней, — Чанбин протягивает запыхавшемуся бете свой полупустой стакан сока, и тот допивает его за пару глотков, — купишь мне новый. — Перебьешься, — фыркает Ли. — Он заболел? Чанбин смотрит в ответ как на дебила. — У него течка, хен. Он предупреждал в чате. Минхо давится остатками сока. — У него что? — кашляя, хрипит он. На них со всех сторон смотрят заинтересованные студенты, и Чанбин, закатив глаза, пару раз с силой бьет старшего по спине. — Тебе урок биологии провести, в смысле “что”? У Минхо в голове будто бы наконец встают на места детали пазла. — Джисон - омега? — шепчет он с недоверием, хотя все предельно очевидно. Чанбин все еще смотрит как на дебила. — Вроде только у омег бывают течки, хен, ты мало спал сегодня что ли? — Нет, у меня памяти на телефоне не осталось и я вышел из всех чатов. А еще я, видимо, реально великий слепой. В кружке Чана у них почему-то завелось негласное правило не интересоваться вторыми сущностями друг друга. И это им совершенно не мешало существовать в своем комфортном пузыре из восьми человек. Только Феликс как-то бросил, что из-за низкого голоса его считают альфой, хотя какой из него альфа, алло, он самый красивый омега на курсе, да про сущность Чана в силу его лидерских качеств знали. Остальные оставались тайной, которую никто не стремился нарушить. Но каким нужно было быть слепым, чтобы не понять, что Джисон не бета, в чем Минхо был чертовски уверен, а омега. Мягкий, милый, постоянно в своих огромных толстовках и с краснеющими щеками. Любящий объятия и приторно сладкие десерты, хотя, если понадобится, способный растоптать обидчика в прах. Минхо становится от осознания не по себе. Одно дело, что он осмелился признаться в любви Хану той же сущности, что и он сам, и совсем другое признаться Джисону - омеге, которому Минхо ни по каким законами природы, вселенной и в принципе мироздания парой быть не может. Тем не менее он не позволяет себе отступить и выпрашивает у Чанбина адрес Хана. Тот смотрит строго, предупреждает, что оторвет Минхо все, что можно оторвать, если тот навредит Джисону, но адрес дает. И даже по плечу хлопает пару раз, мол, держись, хен, все будет норм. Он добрые полчаса стоит у двери, не решаясь позвонить или постучать. Джисону явно не до него сейчас, течки, насколько Минхо знал, были не самыми приятными периодами в жизни омег. Но он обещал себе, а чтобы уж точно не повернуть назад, по совету Чанбина купил для младшего немного фруктов, его любимые чипсы с паприкой и обезболивающее, просто на всякий случай. Сделав глубокий вдох, Минхо робко скребется в дверь. Пока до жути неприятная мысль не пронзает его, кажется, насквозь. А вдруг Джисон не один. Вдруг у него есть альфа, который помогает ему с течками, и он прямо сейчас там, за дверью. И Минхо здесь точно никто не ждет. Желудок скручивает от мысли, и уже никакие чипсы не смогут остановить его от побега. Опершись лбом о стену, Минхо пытается совладать с пробившей тело дрожью, но получается у него ужасно хреново. Его колотит от нервов, и сердце, пару дней назад вспыхнувшее от предвкушения чего-то хорошего, вновь затихает и от чего-то очень болит. Дрожащий указательный палец, покоящийся над звонком, срывается и мажет по кнопке. С той стороны раздается трель. Минхо ругается себе под нос, теряясь, в какую сторону бежать, бросить пакет здесь или забрать с собой. О, твою же мать, почему весь он просто одно большое фиаско. И дверь открывается быстрее, чем Минхо успевает придумать хоть какой-то план. — Хен? Джисон удивлен не меньше, выпученными глазами смотрит на замершего Минхо, потом на пакет и вновь на Минхо. Он чертовски сильно напоминает того мальчишку, которого Минхо в начале учебного года притащил к Чану на прослушивание. Такое же опухшее лицо, красные глаза и взъерошенные волосы. Видимо, течка и правда проходила тяжело и неприятно, Хан кажется измученным, укутанный в пушистый плед. Для Минхо он все равно самый красивый человек. И мысль “блять, я так сильно хочу его поцеловать” вновь накатывает со страшной силой. — Хани, я… — Я так рад, что ты пришел, — шепчет Хан, и его глаза опасно стекленеют, будто вот-вот хлынет поток слез. Я тоже. — Я принес тут тебе немного еды и лекарства, — запинаясь бормочет Минхо, пока тонкие руки, выпутавшись из пледа, не притягивают его к чужой груди, обнимая. — И принес себя, да. Прости меня. — Я никогда и не обижался, — тело Джисона горячее, волосы на затылке немного влажные. Минхо на пробу утыкается носом за ухо и втягивает запах. С трудом, но он распознает легкие, почти прозрачные нотки чего-то свежего и сладкого. Напоминает печеные яблоки с каплей меда. Джисон быстро съедает гостинцы, смущенно трещит, что течка почти закончилась, но оголодал он так, будто неделю не ел. Минхо сидит рядом, ласково перебирает волосы Хана и чувствует, что он там, где должен быть. Потом Джисон тащит его в спальню, где ураганом убирает наведенный беспорядок, с помощью Минхо перестилает постельное белье и, завернувшись в плед, укладывается на кровать, сдвигаясь к стене, чтобы оставить Минхо немного места. — Почему ты никогда не говорил, что омега? Знаешь ведь, что я … — Отвратительно невнимателен к деталям? — … почти не чувствую запахов, но и это тоже. — Ты никогда не спрашивал, — улыбается Хан, — и это меня подкупило. Тебе вроде как было плевать, какова моя вторая сущность. Они лежат в обнимку, Джисон размеренно дышит куда-то в шею Минхо. — Зачем я тебе, Хани? — шепчет Минхо в волосы младшему. Джисон вырывается из объятий и что-то в груди Ли с треском ломается от этого. Но Джисон не уходит, а хватает Минхо за щеки и притягивает ближе к себе. — Как зачем, хен? Потому что ты мне нравишься, — твердо заявляет омега. Минхо хочется смеяться. И как младшего только угораздило вляпаться в это. Вляпаться в него. — Я не могу тебе нравиться, — качает он головой. — С чего бы это? — хмурится Хан. И правда, с чего бы это. Наверное, потому что природа заранее все решила за них, и такие как они попросту друг для друга не созданы. Они с Ханом из разных вселенных. Джисон - яркая супернова, а Минхо - потухшая крошечная планета, что потеряла свою орбиту и вот-вот исчезнет в космическом пространстве, растворившись в пыль. Джисону стоит быть с кем-то не менее энергичным, задорным, готовым на любую шалость. С кем-то, кто разделит его увлечение сопливыми любовными балладами и аниме в жанре “романтика”. С кем-то, кто сможет защитить его, успокоить, банально почувствовать запах. Кто-то, кем Минхо никогда стать не сможет. — Потому что я тебе не подхожу. — Хен, — угрожающе тянет Джисон, — если ты сейчас начнешь заливать про природу, истинность и прочее, то я тебя ударю. А я бью больно, — у Минхо перед носом появляется кулак. — Но как ты собрался идти против природы? Это невозможно и я не хочу заставлять тебя, — страдать, потому что рядом с Минхо Хана ждут только никому не нужные страдания. — Очень просто, хен, высоко подняв голову, наплевав на стереотипы, и под руку с тобой. Если ты позволишь. Ладонь Хана лежит поверх одеяла внутренней стороной вверх, будто приглашая. И Минхо, чувствуя себя как никогда открыто и уязвимо, накрывает ее своей рукой, переплетая пальцы. Джисон - его человек. И он чувствует, что без его улыбки, огромных щенячьих глаз и звонкого смеха вряд ли сможет существовать. Джисон улыбается, глядя на руки. Он широко зевает, вымотанный течкой и разговорами. Минхо подтягивает плед чуть выше и собирается пожелать приятных снов, но его прерывают. — Можно тебя поцеловать? — Хан резко тянется ближе, но потом смущенно отворачивается, — правда, только поцеловать, я ни на что не намекаю, только один поцелуй и… Минхо тут же подается вперед и накрывает его губы. В голове взрываются фейерверки, когда Джисон, справившись со смущением, отвечает ему.