Новый член семьи

      Мари не любила ходить в театр. Однако это не являлось отговоркой, если в деле уже были купленные билеты. Причем не просто купленные кем-то из знакомых или родных, для этого существовало достаточно жизненных обстоятельств, которые шли в ход для защиты ее личного времени и необходимой свободы, а билеты, купленные Анной. Это была особая веха жизни Мари – как шутливо она сама называла – театральное рабство. Каждый вечер каждой субботы каждого месяца каждого года после знакомства с Анной Мари была просто вынуждена определенно одеваться, краситься и, естественно, ходить в театр. Хотя это не всегда должен был быть театр – это просто было Анино время. Вечеринки, выставки, бары, рестораны, библиотеки, встречи или тихие вечера за просмотром очередной слезливой мелодрамы.       Эта суббота не стала исключением. Все было заказано, заказанное – куплено, о купленном – упомянуто и на всякий случай записано в ежедневнике Мари. Она все с тем же негодованием, как и в первые субботы такого безумия, смотрела на убористый прямой и миниатюрный почерк Анны на разлинованной странице блокнота и постукивала ручкой по столу.       - Опять театр? – насмешливо кинула Кэти, проходя мимо рабочего кабинета Мари.       Мари промолчала.

***

      Наступила суббота. После работы Мари по обыкновению зашла к Чарли в кофейную и заказала большой латте с корицей.       - Опять театр? – осторожно поинтересовался бариста, наблюдая за следующей картиной: Мари, погрузившись в свои мысли, ритмично сыпала корицу на белую пенку. Горка становилась все больше и больше, пока не стала просыпаться на стол. Услышав заколдованное слово «театр», Мари очнулась и поспешно принялась прибирать засыпанный корицей столик для выдачи заказа.       - Театр, - неловко улыбаясь, проговорила она, взяла кофе и, больше не проронив ни слова, вышла.       - Театр, - снова повторила она, взглядом провожая лениво уходящий автобус. Следующий придет через 15 минут. 15 минут свободы, теплого весеннего ветра и латте с корицей.

***

      В зале было много народу. До спектакля оставалось около 15 минут, люди ходили между рядами в поисках своего места, сверялись с напечатанными данными на билете, некоторые просматривали программки, переговаривались, перешептывались, заканчивали дописывать сообщения и отключали мобильники.       Мари равнодушно наблюдала за этим жужжащим и шуршащим муравейником и поневоле думала о том, каким уютным и теплым был ее диван и оставшийся на нем со вчерашнего спокойного вечера плед. А мороженое, которое ждало ее в морозилке… Мари тяжело вздохнула.       - Хватит киснуть! – пихнув Мари в бок, проговорила Анна. – Говорят, что это великолепный спектакль! Такие отзывы! Я потом дам тебе почитать.       Последние фразы Мари знала наизусть вплоть до интонации, с которой они произносятся. Поэтому, когда Анна их произносила, Мари вслед за ней со слащавой улыбкой губами повторяла эти слова. Подруга этого из раза в раз не замечала.

***

      Занавес медленно разъехался в разные стороны. На сцене в свете единственного осветительного прибора стоял стул, отдаленно напоминающий трон, отдаленно потому, что весь он был покрыт паутиной, сидушка была в заплатах из мешковины, а один из позолоченных подлокотников просто-напросто отсутствовал.       Из темноты к трону подошел человек. Он был худощавого телосложения, высокого роста, с плеч его свисала белая тога, закрепленная на поясе обычной бечёвкой. Актер оглядел зал.       - Такого еще не видел никто, - хриплым голосов проговорил он, будто удивляясь собственным словам. – Такого еще не забыл никто.       Осветилась вся сцена. За троном и актером стояли клоуны, циркачи, жонглеры, акробаты. Все они были в пестрых рванных по сто раз зашитых заплатами костюмах. Они смеялись, каждый занимался своим делом, некоторые переговаривались друг с другом. А за их спинами была протянута огромная серебристая паутина. Главный актер отошел от трона и лишь взглядом угомонил веселящихся позади него людей, казавшихся жужжащими мухами, которые летят прямо в пасть огромному мохнатому пауку.       - Пора выбрать нового члена нашей семьи!

***

      Мари с трудом открыла глаза. Яркий луч света ударил по ним. Она снова опустила веки. Голова кружилась, вокруг раздавались аплодисменты, возгласы «Браво!». Кто-то топал ногами, кто-то свистел, кто-то просто кричал, видимо преисполненный невероятной радостью. Мари, привыкнув к неугомонному свету, открыла глаза и огляделась. Она еще не успела осознать, что все-таки произошло после того, как она потеряла сознание, а сердце уже отбивало барабанную дробь, руки тряслись, и к влажному лбу прилипли несколько прядей ее непослушных каштановых волос.       Мари сидела на троне с оторванным подлокотником. Одна ее рука была привязана к уцелевшей паре, другая – заведена за спинку и тоже привязана. Кожа чуть выше белых тряпок, крепко вцепившихся в трон и в запястья Мари, покраснела, вены выступили и пульсировали. Ноги были связаны между собой. Мари подняла голову и увидела рукоплескающий зал. Они смотрели на нее, на актеров стоящих рядом с троном и рядом с ней, они бросали цветы на сцену. Мари с силой дернула руки, пытаясь освободиться, и застонала. Через какое-то время она начала кричать, однако ее крики о помощи тонули в неумолкающем звоне зрительного зала. Девушка глазами начала искать Анну, и, наконец, найдя ее, потеряла способность говорить и даже дышать.       Рядом с Анной со счастливым лицом полным восхищения и слез стояла Мари. Она аплодировала, изредка выкрикивая «Браво!». Встретившись взглядом с Мари, сидящей на троне в центре сцены, та приобняла Анну и что-то прошептала ей на ухо, не отводя глаз от привязанной девушки. Подруга ответила коротким кивков, поцеловала Мари, и они вдвоем бочком направились к выходу.       - Анна! – закричала вышедшая из оцепенения Мари. – Анна!       Толпа начала расходиться. Однако шум не становился тише. Уже никто, кто оставался в зале, задержанный очередью к выходу, не хлопал и не кричал. Все напоминало записанную фонограмму, поставленную слишком громко. Каждый хлопот бил по ушам и заставлял подпрыгивать сердце.       Мари продолжала что-то кричать, несколько раз пыталась освободить руки, топала ногами, но все это тонуло в поклонах, оставшихся на сцене актеров и в громко поставленной фонограмме.       В конце концов, девушка почувствовала усталость. Нехотя закрыла глаза и погрузилась во мрак.

***

      В маленькой гримерке стояла тишина. При желании можно было услышать, как пылинки в медленном вальсе опускаются на стол. Из окна струился тусклый свет холодного осеннего солнца.       На одной из стен, тысячу раз обклеенных различными плакатами и афишами, висела картина. На ней была изображена сцена, в центре которой стоял освещенный единственным прожектором стул, отдаленно напоминающий трон. С оставшегося подлокотника свисала белая тряпка с засохшими пятнами крови. Внизу виднелась надпись: «Только сегодня! Такого еще не видел никто! Такого еще не забыл никто!».       Прозвенел звонок, оповещающий зрителей о скором начале представления.       За столом перед зеркалом, опустивши голову, сидела девушка. Ее каштановые волосы с редкими седыми волосками были взъерошены, с плеч свисала белая тога. На запястьях виднелись синяки.       Она медленно подняла лицо к зеркалу, и ее стеклянные глаза посмотрели в отражение. Оно неловко улыбнулось девушке, наклонило голову на бок и насмешливо сказало:       - Театр.       Затем выпрямилось и сказало ледяным голосом:       - Пора выбрать нового члена нашей семьи!