Зачем я здесь?

      Казуторе восемь лет, сейчас он стоит у окна в своей комнате и смотрит, что делают люди по ту сторону стекла, и как весело улыбаются друг другу. Он задается вопросами: Что меня здесь держит? Почему я еще здесь? Но Ханемия не может найти на них ответ. В его голове полная пустота, когда он пытается ответить на них.       Казуторе двенадцать, когда его сажают в колонию за убийство, он винит в своих проблемах всех вокруг.       Казуторе четырнадцать, когда он выходит и убивает лучшего друга, теперь Ханемия винит только себя, без него всем было бы гораздо лучше. От него одни проблемы.       Казуторе двадцать шесть, когда его выпускают, и его забирает Чифую. Он снова сидит у окна, как тогда в восемь лет, и задается вопросом: "Почему я еще здесь?"       Его до сих пор не отпускает детство полное боли от отца и манипулированием матери. Казутора до сих помнит, какая у отца может быть сильная рука, помнит взгляд матери, что никогда не вмешивалась в эти моменты. Помнит, как ему было больно не только физически, но и морально. Казутора тогда понял, что никто его не будет защищать и помогать. Маме своя шкура была дороже. Он не осуждает, это нормально из двух выбирать себя, но сердце разбивалось на осколки, слезы поступали к глазам и стоял ком в горле от понимания того, что даже самый близкий человек, мама, бросила его на растерзание существу, что именовалось его отцом.       Помнит мамины слова: "Если бы не ты, я бы ушла". Скинула свой груз на ребенка. Скинула ошибки своего выбора на мальчика, что только начал жить. Он не должен думать о том, что является грузом, но Казутора думал и все больше и больше утопал в океане вины. "Если бы не я, то мама была бы счатлива, много улыбалась и мало плакала. От меня одни проблемы". Не такие мысли должны быть в голове маленького мальчика, но они были и все сильнее утягивали его во тьму.       Он не помнит в каком возрасте нанес себе первый порез, но в ушах стоят крики отца и плач матери. Казутора помнит, что перед тем, как сделать надрез, протер лезвие, не желая занести инфекцию. Казутора сделал это в углу своей комнаты, когда наносил себе увечье. Это было больно, но с другой стороны цвет крови, стекающей по его предплечью и дальше по руке, его завораживал. Боль от пореза заглушила ту, что была у него в душе. Рядом с ним лежали влажные салфетки, перекись и бинт с ватой и зеленкой. Никому из взрослых не было дело, что эти вещи пропали, или же они просто не заметили. Казуторе все равно, сейчас главное не заляпать одежду кровью.       За первым надрезом последовал и второй, и третий, и десятый, потом они перешли на другое плечо, потом перешли на бедра. Казутора уже давно не считал их. Смотря на шрамы, что остались от его попыток успокоить себя, он даже не помнил, что тогда его заставило взять лезвие в руки. Не помнил причин, по которым он их оставил на своем теле. Казутора считал их уродливыми, считал это проявлением слабости. Он никогда никому ничего не говорил. Да и, кому тогда было до него дело? Правильно! Никому. Никого не интересовало, почему мальчик стал ходить в более закрытой одежде и вздрагивал при каждом взмахе руки.       Казутора не имел права показывать, что у него в семье все плохо, это бы разрушило отцовскую маску прекрасного семьянина, и он стал бы бить его только сильнее. А он этого не хочет. Не желает терпеть удары по своему и так израненному телу, не желает слушать рыдания матери за дверью, а после ее монологи. Он не записывался в ее психологи, он не обязан делать из себя того, кем не является. Если взрослые не могут решить свои проблемы, то что может маленький ребенок?       Сейчас повзрослев, Казутора понимает, что не стоило этого делать. Не надо было скрывать все это, но страх перед отцом был сильнее. Стоит ли называть такого человека "отцом"? Ханемия считает, что нет. Это не отец и не папа. Это человек, что просто был настолько слаб и бесхребетен, что отрывался на женщине и ребенке. Слабак. Просто слабак.       С другой стороны мама тоже не всегда была мамой. После побоев от отца она приходила к нему и выплескивала все свои эмоции Казуторе. Дура. Тогда ему не хватало смелости сказать ей это в лицо. Ему было ее жалко, она ведь столько пережила. Она трусиха, что боялась уйти от мужа садиста. Раз боялась сама, зачем родила от такого человека ребенка? Теперь не только ей плохо, но и малютке, что совсем недавно родился.       Как же он устал. Казутора выдохся, его жизнь напоминает какие-то американские горки с крутыми поворотами. Он ужасно истощен. У него нет никаких сил. Все соки из него выпили окружающие, не оставив даже крохи энергии для него самого.       - Дайте мне, наконец, отдохнуть, отпустите меня,- сказал Казутора в пустоту, опуская лицо в сложенные ладони.       Его просьбы, как обычно, никто не услышал...