Олицетворение

— Выпьешь? — спрашивает Думский, садясь напротив Москвы в своё кресло. — Что ты сотворил с собой, Саш? — с ужасом глядя в расширеные зрачки произносит Михаил. — Я? Абсолютно ничего. Это они, — собеседник кивает в сторону окна, якобы указывая на людей, — Чего пришёл-то? — Да просто повидаться, — Московский по-прежнему с недоверием оглядывает место их встречи и самого Сашу. — Хах, в жизни не поверю, что ты просто решил проведать старого, — он немного умалкивает, косясь на охраника и, подбирая верное слово, отпивает из стакана немного виски, — друга, — Думский жестом приказывает амбалу выйти. И как только тот покидает помещение, Шура делает самокрутку и закуривает. — Будешь? — предлагает он Москве, подталкивая к нему пакет с травой. — Боже, что это? Саша, очнись, кем ты стал? — с отвращением одёргивает руку, к которой придвинули пакет, тот. — Олицетворением собственного города. — хмыкает Питер в ответ, — Через мои порты проходит треть российского наркотрафика, знаешь? А это тонны белого порошка ежегодно. Московский поджимает губы. — Саш, но ты же понимаешь, что это неправильно? Так не должно быть. — он уже готов разразиться на целую тираду, но его перебивают. — Пха, и это ты мне морали читать будешь? Я слышал у тебя самого криминал на каждом углу. Группировки из Твери, Казани, да даже Ростова-на-Дону, и все замечены у тебя в Москве. — Саша неактивно жестикулирует и вопросительно вскидывает на последок бровь, будто спрашивая: «не так ли?» — Я не пользуюсь положением людей, чтобы они тратили последние деньги на порошок. — голос Москвы жёсткий, словно стальной, но за ним можно разглядеть каплю неверия в происходящее, беспокойства и переживаний. — Тоже мне, мать Тереза. Я лишь делаю то, что люди хотят, чтобы я делал, — Питер закатывает глаза, — Спрос рождает предложение, дорогуша. — И всё же зачем ты здесь? — он с громким стуком ставит осушённый им же стакан на стол. — Я просто хотел тебя увидеть, — отвечает Миша, абсолютно тем же тоном, но чуть тише. — Увидел? — саркастично спрашивает Шура, — Ты в полном восторге, как я посмотрю. Он наклоняется и снюхивает со стола наркотик, что действует на него не так сильно, благодаря его нечеловеческой сущности. — Саш, послушай, я понимаю, это тяжёлые времена, тебе сложно, но это не вых... — начинает уже было говорить Москва, но его перебивают. — Нихуя ты, Московский, не понимаешь! — он в неплохом состоянии после принятой дозы, так как для города она слишком мала для каких-либо побочек, кроме чувства минутной эйфории, — Ты не понимаешь каково, когда вся твоя жизнь идёт по пизде. Когда ты из дворца попадаешь в какую-то обоссаную квартирушку и тебя хотят расстрелять вместе с людьми, которых ты считал семьёй. Когда все твои установки и представления рушатся о новую партию. Вот тогда для меня были тяжёлые времена, а не сейчас. И знаешь, что ты мне сказал тогда? «Терпите, товарищ Невский» — выплёвывает с ядом эту ненавистную фамилию, — А теперь потерпеть придётся тебе, Мишенька. Хотя… что тебе терпеть? Я слышал, у тебя дела наоборот в гору идут. Макдоналдс первый открыл, с Нейтоном теперь водишься. А говорил, что он мразь последняя. Особо любишь изменять своим принципам? Или я не прав? — Какая разница? Я хотя бы не барыжу наркотой в собственном городе. — огрызается Миша. У него в голове всё не как не может уложиться тот факт, что это — тот человек, которого он любил и вообще знал, ведь Думский выглядит лишь странным вымыслом, чьей-то больной фантазией, которой никогда не должно было быть суждено появиться на свет. — Да что ты привязался к этой наркоте? Она то, она сё! Саша не принимай! Саша не торгуй! Может я сам разберусь?! — его глаза зловеще горят. — Ты понимаешь, что это убьёт тебя? — Московский переходит на крик. — Ха! Тоже мне убьёт! — хмыкает Петербург, — Эти твари за три столетия не справились, а какому-то химическому соединению в виде порошочка за шесть лет удастся. Конечно! — Да не ограничится это шестью го… — Всё! Ты меня достал! — всплескивает руками Шура, — Если больше тем для разговора у тебя нет, то катись отсюда, у меня ещё клиенты! Московский резко поднимается на ноги и уходит, как можно дальше, громко хлопнув дверью перед этим. На улице накрапывает дождь. В пиджаке холодновато, но терпимо, сентябрь в этом году выдылся более-менее тёплый. Миша опирается на гранитную ограду набережной и устало трёт глаза, проматывая сегодняшний вечер у себя в воспоминаниях. Недалеко от себя он замечает курящую женщину лет сорока. Присмотревшись к её лицу, он находит темнющие синяки под её глазами, теми самыми, которые явно за девяностые немало повидали, потухший и абсолютно безжизненный взгляд и небольшой тремор рук. Москва понимает, что та настолько измучена, настолько разбита, настолько устала от всей ситуации в стране, что аж воротит от всего, в прочем, как и всё население сейчас. И его сжирает осознание того, что всё должно быть по-другому, и что всё может быть по-другому. После череды не очень долгих размышлений, он приходит к наиболее рациональной мысли. «Пусть Саша и не имеет доступ ко всему наркотрафику в Петербурге и, тем более, во всей России, но он владелец довольно крупной компании, занимающейся поставкой запрещённых веществ. Смогу убедить Сашу закрыть её и дело в шляпе. Ну, а, как говорил Ленин: «Из искры возгорится пламя». Сначала на одну меньше, потом ещё на одну, а там и вообще почти всё закроется. Только вот Сашу в этом убедить надо» — думал он. Прежде чем идти обратно к Думскому он просит сигарету у той женщины, и она любезно протягивает Михаилу ярко-красную длинную упаковку «More 120s». За что тот благодарит её и выкуривая длинную палочку спешит к Саше. Подходя к его так называемому кабинету, Московский останавливается, слыша какие-то странные звуки изнутри. «Говори где бумаги! Отвечай!» — явно угрожает кому-то голос. «Ну же, Думский, какой пароль от сейфа и где лежат бумаги? Это лишь два простых вопроса.» — говорит уже другой голос. «Думский? Бумаги? Сейф? Во что же ты влип, Сашенька?» — проносится в голове у Миши, прежде чем он аккуратно заглядывает в помещение. Человек действительно было только трое. Два каких-то уёбка и Саша, который полусидел на полу, держась за колено, которое постоянно кровоточило, и настолько сильно, что вокруг ноги уже образовалась огромная красная лужа. Шура уже увидел его, но не подал виду, а угрожавшие стояли спиной к Москве, что и сыграло ему на руку. Думский лишь глазами показывает на стол при входе, на котором лежат два HK USP. — Tu penses me faire peur, mais dans mes pistolets les chargeurs sont pleins, contrairement au tien, — скалится тот глядя на них, на самом деле просто говоря необходимую информацию Мише. — Что за хуйню ты несёшь? — уже было замахивается на него тот, что был ниже, но товарищ останавливает его. — Успокойся, — говорит он, — говорили же, заказ странный. Да и тем более, он нам живым нужен. Московский в это время тихо прокрадывается, берёт оба пистолета и встаёт за какой-то диван, ожидая, пока Саша подаст сигнал. — Vous deux idiots pensiez que vous alliez me tuer, — он улыбается кровоточащими губами, — Satan est de mon côté! Эта фраза служит сигналом, как понимает Миша и, аккуратно выбираясь из своего укрытия, встаёт за спины этих бедных дураков, что решили разделаться с Шурой и стреляет, всаживая по пять пуль в каждого. Криков не слышно — не успевают. Лишь судорожные обрывающиеся вздохи растворяются в воздухе. Теперь в комнате два трупа. Москва подходит к Питеру, как он и догадался тогда, у того прострелено колено. Идти не сможет. Московский легко поднимает Сашу, будто тот весит не больше перышка и несёт его прочь из этого злосчастного места, благо квартира недалеко. На улице, как ни странно, не души. Зайдя домой Михаил аккуратно опускает Думского на диван и удаляется за медикаментами. Шура ёжится когда Миша обрабатывает его пулевое ранение. — Я говорил, что это приведёт к этому, — лишь вздыхает тот, качая головой. Питер отводит взгляд и выглядит, как нашкодивший кот, которому вроде бы и совестно, но в то же время непринуждённость на лице сохранять надо. — Я ведь просто беспокоюсь за тебя, — продолжает Миша, поглаживая его по ляшке. — Я подумаю.., — тихое, еле различимое бормотание Петербурга, — на счет завершения, я имею в виду. И Московский смотрит на него самым благодарным взглядом в мире.