sugar intolerance

Это больше всего напоминает навязчивую идею. Иначе Сара не может объяснить, зачем Кокоми это делает и почему прикладывает такое упорство. Первый раз, когда она предложила Саре сладкое, был два месяца назад. «Предложила» — читать «настояла». Буквально впихнула в руки коробку традиционного ватацумского екана и смотрела на неё потом весь вечер — и в течение прогулки по острову, и последующие несколько часов в чайном доме. Так смотрела, будто ещё чуть-чуть — и перед ней тотчас разверзнется новая война архонтов. От такой настойчивости невольно передергивались плечи. — Что? — пришлось скрывать напряженную дрожь за хрипотцой в голосе. — Ты не хочешь, — Кокоми наконец-то посмотрела в сторону, а затем смело кивнула в сторону коробки, — попробовать? Сара проследила за её взглядом. Екан в коробке весело переливался в дрожащем пламени светильников, будто больше всего на свете желал быть съеденным. Сара смотрела на него слишком долго и задумчиво, но всё же уверенно сморгнула наваждение. Брови виновато вскинулись вверх: — Я очень благодарна тебе, но сейчас не время… Завтра утром у нас смотр, и… Кокоми на объяснение, вскоре ставшее слишком неловким и пространным, только кивнула. Она всегда делала так, когда отмечала для себя что-то новое на будущее — будто у неё в голове был блокнот, и чернила из него не вымывались временем. В тот вечер они на екан больше не смотрели. Однако на этом попытки не закончились. По большей части, они сводились ко вполне закономерным подаркам, — и Сара принимала каждый из них, хоть их потом и приходилось отдавать друзьям и, в худших случаях, подчиненным. Но иногда эти попытки становились нелепыми, как было с тем натланским шоколадом. Они обе были тогда на острове Ясиори, решали вопросы охраны и снабжения маленького кусочка земли, не доставшегося ни одной стороне, — маленькой заново отстроенной деревушки. И в этом унынии, разделенном на пару десятков жителей, внезапное сияние улыбки Кокоми казалось инородным. — Горо привёз шоколад! — быстро проговорила она. — Я заказала его из Натлана еще месяц назад, и вот его, наконец, доставили, и… — ее лицо немного изменилось. Сара отметила странную наигранность этой эмоции, но предпочла ничего по этому поводу не говорить. — …и мне страшно пробовать одной. В этот раз остановить бровь, которая так и норовила быть в удивлении вскинутой, было очень тяжело. Кокоми и рядом не стояла с пугливыми столичными госпожами, которые вскрикивали, стоило только упомянуть в их присутствии какую-нибудь нечисть. Кокоми сама эту нечисть изгоняла, Кокоми была отважной предводительницей армии противостояния, Кокоми во время их похода на Цуруми была первой, кто попробовал эти странные грибы, бормоча что-то о выживании в дикой местности. Было нонсенсом, что её пугал абсолютно безопасный натланский шоколад с орешками. Сара вздохнула, думая о бумажной работе, которая ждёт ее сегодня вечером по пути в столицу. Под чужой цепкий взгляд перехватила шоколад в свои руки и отломила кусочек — меньше, чем крошки, которые перепадают птичкам от сердобольных детишек. Положила на язык — тот тут же растаял, оставляя только слабый призрак вкуса за собой. Уголки губ Сары немного приподнялись ободряюще в попытке подыграть. — Как видишь, не отравлено, — кивнула она. — Можешь есть. Кокоми уставилась на шоколад — целую коробку, ехавшую долгий месяц. Взглянула по-щенячьи на Сару, но та уже отвлеклась на рядовых, закончивших обход территорий. Такими маленькими сладкими эпизодами в их короткие встречи заполнились несколько недель. Впрочем, Саре в желудок за это время ничего из предложенного Кокоми, кроме того самого шоколада, так и не упало. И не то, чтобы для неё это было так принципиально: тэнгу от сахара не умирают; генералы государственных армий — тоже. Просто… работа есть работа. Она требует полного сосредоточения и перекусов чем-то незаметным на ходу. Никак не сладких фруктов и заморского шоколада, крадущих слишком много времени на «распробовать» — а потом тянущих за собой всё новые и новые кусочки. Более того, у Сары, когда ситуация приходится кстати, есть другие способы сбросить напряжение. Совсем-совсем другие. Она могла бы упомянуть здесь о стрельбе — но вздох Кокоми, ударяющий куда-то за ухо, посылает по позвоночнику вниз слишком ощутимый разряд, чтобы вообще получалось думать о чем-то другом. Кожа под губами и языком Сары — на чужой шее, плечах, челюсти — солоноватая, взмокшая, оторваться от нее невозможно — и не хочется. Кокоми снова вздыхает — в этот раз куда-то в макушку, волосы от этого щекотно приподнимаются. И Сара уже хочет подняться, чтобы поцеловать ее в самое желанное место — в пухлые губы — как вдруг чужая ладошка накрывает ее собственный рот. — Погоди, погоди, — Кокоми шепчет как-то лихорадочно, щеки красные, но в глазах будто чертики танцуют; Сара одно из её запястий на всякий случай перехватывает, но ничего не делает — ждёт. Кокоми лезет за подушки, и от этого снова хочется брови вскинуть. Когда та выуживает из-под них очередную коробку — желание только усиливается. Когда только успела — и, что еще интереснее, где в своих узких коротких одеждах спрятала? Кажется, недоумение на лице Сары наконец-то становится явным для противоборствующей стороны, потому что черти в чужих глазах ускоряют танец. Крышка одним поспешным жестом слетает с коробки, являя миру несколько ровных рядов моти с сакурой. Два пирожных отсутствуют, и Сара вспоминает изначальную причину чужого визита на Наруками: леди Аяка, дружеские прогулки под руку и обсуждение новых романов. И сладости — конечно, сладости. Черти в глазах Кокоми, кажется, развели какой-то особо высокий костер, потому что смотрит она завороженно, едва ли не одержимо. Откусывает кусочек и поворачивает его во рту бочком к Саре — язык на секунду мелькает между зубов, привлекая неприлично много внимания. Сара смотрит на картину перед собой: картина раскрасневшаяся, но уверенная в себе. В голове снова встает стена из мыслей о том, что завтра дела, завтра подчиненные и докладные — и еще тысяча причин, почему слишком расслабляться нельзя. Ночная гостья и так была слишком большим исключением. Но у Кокоми глаза в темноте отражают лунный свет, переливаясь таким несдерживаемым предвкушением; таким же переливом манят её влажные губы. Сара смотрит на неё с полуприщуром и смеётся беззлобно — так, как умеет: почти без улыбки, одной грудью крупно вздрагивая. Притягивает к себе, кусает сначала пирожное, потом — чужую нижнюю губу. Моти не сладкие до сводящих зубов, но липкая, теплая волна всё равно стекает по горлу Сары, когда она проглатывает кусочек. Эта волна скапливается в солнечном сплетении и оседает в кончиках пальцев. Сара, пожалуй, надумывает себе, впервые за долгое время строит иллюзии, но тело тяжелеет, а голову будто застилает розовым туманом. Кокоми же тянется к ней снова, со вторым кусочком. Прижимается к губам резко, делит моти на двоих, кусается ответно, сама свою часть проглатывает, а потом целует долго и влажно. Руки Сары сами ложатся ей на лопатки, прижимая настолько близко, насколько это вообще возможно. Третий поцелуй — и на нем коробка остается забытой. Перекатывается куда-то за футон, рассыпаясь. Сара — как и Кокоми — уже не обращает на нее никакого внимания. Прикосновения чужих губ становятся сладкими, чужие плечи — единственное место, до которого Сара сейчас может дотянутся, — потеряли солоноватый привкус. От касаний чужих губ, переходящих на грудь, та самая патока, склубившаяся где-то в области солнечного сплетения, начинает вскипать. Сара смотрит вниз, на белокурую макушку, скользящую по ее телу всё дальше. Чувствуется, как от неги краснеют щёки. Кокоми отрывается от ее кожи на секунду, прямо в глаза заглядывает — и в глазах этих читается такое удовлетворение, что розовый туман заволакивает сознание окончательно. Сара откидывается на футон, отдаваясь в распоряжение самой упорной своей противнице.

***

Пробуждение в чужих объятиях непривычно даже после столь долгих отношений. Розовые пятнышки рассыпавшихся моти мелькают где-то на периферии зрения. Воздух по-весеннему теплый, тяжелый и липкий. «Сладкий», — мелькает в голове. Кокоми слабо ворочается во сне, перехватывая руки за спиной Сары. Тёплая и нежная. Рука сама тянется, чтобы к её волосам прикоснуться невесомо. Сменяя вчерашнюю розовую тяжесть, по венам разливается покой. Мысли о работе почему-то в голову не идут, хотя на носу висят важные международные переговоры, связанные с отменой указа Сакоку. Сара, чувствуя, что, окутанная теплом, снова начинает погружаться в сон, мысленно кивает самой себе. Возможно, иногда действительно можно отпустить всё и отдаться медленному удовольствию. И, возможно, стоит всё же спросить Кокоми о том шоколаде из Натлана. А также посетить Ватацуми: ради екана. И не только ради него.