Tear You Apart.

— Накахара-сан? — аккуратный робкий стук в дверь его личного кабинета. Чуя раздраженно вздыхает, прерываясь от печатания по клавиатуре, предварительно смахнув со лба каплю пота от высокой температуры в кабинете, оборачивается на звук. Сейчас разгар июля, термометр бьет отметку тридцати градусов, и исполнитель, как и каждое лето, остается в глубоком разочаровании от отсутствия банального отпуска. Все обыкновенные рабочие по типу кассиров в супермаркетах или офисных клерков и то получают в год хотя бы недельку времени, когда можно спокойно вдохнуть полной грудью. За много лет кропотливого труда в мафии он привык к плотному графику и ночным сменам, ведь псы Портовой мафии всегда должны быть начеку, особенно в темное время суток, но заглядываться на обычных людей никогда не переставал. Он бы потратил свой отпуск на мирный сон в постели и прекратил, в кои-то веки, ползать таким раздраженным и невыспавшимся. — Войди, Хигучи, — после озвученного разрешения дверь бесшумно отворяется, являя за собой девушку невысокого роста, примерно того же, что и Чуя, держащую обе руки за спиной и учтиво кланяющуюся в знак уважения, махая своими светлыми прядями, что не спас пучок на голове. Она неторопливо извинилась за вторжение и выстроила на своем лице какое-то подобие улыбки, но уголок губ дернулся, выдавая нервозность. Ичие крайне явно находилась в неудобном положении, в кабинет зашла со сгорбленной спиной и неловко откашлялась, когда закрыла дверь. Что произошла какая-то трагедия или же кто-то и где-то провинился Чуя уже ясно увидел, потому немного напрягся и нахмурил брови. Помимо бумажной работы никаких обязанностей на сегодня не осталось, потому в планах было спокойно дописать все многочисленные отчеты до часов так десяти и слинять в штаб-квартиру на покой. В крайнем случае Мори добавит ему какой-нибудь работенки и удастся закончить со всем до трех ночи, но уж явно не планировалось разбираться с какой-то очередной задницей и возможно даже в срочном порядке бежать на внеплановое задание отстреливаться и марать руки в кровищи. Взгляд Хигучи неловко устремился в пол, как только она лицезрела ничего не подозревающее лицо Чуи. — Я слушаю. — устало добавил мужчина, когда та не начала вещать какую-то, судя по всему, страшную новость. Девушка тут же как по сигналу еле заметно дернула плечами и подняла голову. — В общем... Нужно нанять новых охранников на цокольный этаж, — решила начать издалека Хигучи, чтобы уж сильно не злить Чую. Он неосознанно дернул одной бровью вверх, прямо намекая, что не понимает, о чем идет речь. Та, нервируясь, не знает куда деть руки, потому они постоянно кочуют то с шеи, то складываются в замок. — Чего? — в голове крутилось как минимум два вопроса: «что за наглость и тупость, что с подобной хуйней обратились к члену исполнительного комитета мафии?» и «а со старыми что?». Последний и молвился. Ичие явно ожидала его, но все равно досадливо открыла рот и тут же его закрыла, подбирая слова. Чуе надоел весь этот цирк, потому он махнул ладонью, мол, быстрее. Чтобы там не произошло, он что, какой-то ненормальный псих, чтобы разгромить тут все из-за одной неутешительной весточки? — Их... убили, — учитывая траурный вид барышни, как будто она сама только что лично схоронила всех, это является довольно ожидаемым вариантом, который хотелось до последнего отгонять. Губы сжались в тонкую линию от осознания такого грустного факта. Именно с этими парнями Накахара состоял в довольно дружественных отношениях, и даже на правах важной шишки собирался выдать мужчинам премию. Они охраняли подвалы с боеприпасами от нежелательного вторжения посторонних, то есть, выполняли немаловажную задачу, при чем доблестно, в отличие от каких-нибудь рабочих на третьем этаже, что постоянно засыпали прямо на месте или же пиздели друг с другом абсолютно не по делу, и которых давно пора бы уволить к чертовой матери. Так почему бы не наградить их тем, чего они, без каких либо возражений, достойны? Но вместо премии... смерть. Несправедливо. Чуя, хоть и никогда особо не страдал сочувствием к людям, это осознание, что очередной хороший человек умер, пока какой-то ублюдок живет припеваючи. Ну, Накахара уж постарается, чтобы он намучился, как это и должно быть. Наверняка факт гибели двух охранников должен его расстроить с профессиональной точки зрения: потеря двух сотрудников. Накахара знаком со многими членами мафии, потому новость о кончине любого из этих людей его удручала. Удручала до тяжелого взгляда в пол. Каждый человек здесь заменял ему семью. Если бы кто-то увидел его в таком состоянии, не зная контекста всей ситуации, этот человек явно не понял эмоции Накахары. Что уж там, даже Хигучи не совсем уловила ее, ведь обычно смерть кого-то знакомого встречают с тоской на лице, непониманием и замешательством, отрицанием. Она ожидала ярости или, по крайней мере, раздражения. Так зачастую реагировал ее семпай на плохие новости, вроде этой, особенно учитывая то, кто убил их. У нормальных людей из глаз могут политься слезы, но Чуя таковым себя никогда не считал. Сейчас он был просто разочарован и находился одной ногой в состоянии прострации и продолжительной рефлексии, как и всегда в моменты подобные этому. Заставляет задуматься о значимости человеческой жизни. Как бы хотелось, чтобы за все годы в мафии у него попросту атрофировались эмоции и такие вещи уже не вводили в грусть. — Известно кто? — Чуя все же задал ожидаемый вопрос. Хигучи выдохнула сквозь губы, собираясь сказать нечто фатальное. Но не для одного из двух людей, находящихся в этой комнате. К сожалению, она прекрасно осведомлена об терках между Чуей и этим человеком, потому мысленно поминала его. — Дазай-сан. Расстрелял прямо после задания. Мори-доно поручил вам найти новых сотрудников на должность охраны, — тараторя, как будто боясь, что в любой момент все здание подорвется и она не успеет договорить. Выдержав паузу в несколько секунд, добавила тише: — Я не знаю, почему Дазай так поступил, но не могли бы вы... Обрывает себя Хигучи, внезапно переводя взгляд со стены на Накахару, когда бумажка с каким-то отчетом порвалась прямо в его руках с тихим треском. И еще раз. Таким образом, на пол начали сыпаться ошметки от недавно важного документа, шурша, и невероятно в будущем радуя уборщика, узревшему весь мусор. Когда в руках ничего не осталось, парень с нечитаемым выражением лица, которое до этого слегка прикрывала излюбленная шляпа, поднялся с кресла. Стук лаковых туфель об линолеум — и по кабинету эхом раздается громкий звук от стен и оглушая собой не только Ичие, что испуганно на рефлекторном уровне зажмурилась от резкого звука, но и людей на всем этаже. Разлепив глаза после тишины, длящейся более трех секунд, Хигучи приходится лицезреть резко побледневшее от злобы лицо мужчины, с головы которого и вовсе спал головной убор. Но ему видимо похуй на это, что он лишь угрожающе тихо сгорбился у стены, пока вниз с костяшек по пальцам течет кровь. Похуй на подчиненную, с которой их разделяет какие-то жалкие два метра и видит его вспышку агрессии, и явно не знающей, куда себя деть, ведь разрешения удалиться не давали. Потому лишь растерянно хлопает глазами и старается не обращать внимание на поведение мужчины. Чуя периодически прерывается на неописуемые звуки не то боли, все-таки ощущения от расквашенной в мясо кожи не теряются в забытье полностью, не то гнева. Любимая шляпа спала с головы на пол, но кто сейчас обратит на это внимание? Разве что та же Хигучи. — Я убью его. — говорит напоследок Накахара, перед тем как вскинуть голову, и слишком быстро оказаться возле двери и оттолкнуть ни в чем невиновную девушку, дабы пройти самому. Хигучи смотрит в даль за Чуей, который явно даст в дальнейшем знать чуть ли не всему штабу мафии о том, что разговор будет серьезный. Девушка со вздохом подошла к месту, где недавно стоял парень, поднимая головной убор. Немного повертев им в руках и аккуратно стряхивая пыль, шляпу бережно уложили на стол в бумагах.

***

— Ты ебаная дрянь! — Чуя с оглушительным грохотом захлопывает дубовую дверь за собой. Как бы соседи не сбежались в их квартиру из-за настолько громкого звука, что кажется, с потолка песком посыпалась побелка на их головы. Но он не беспокоится об этом нюансе, видя только то, что находится непосредственно перед собой. Он настораживает нетихим топотом обуви, которую даже не удосужился снять, буквально кидая Дазая в прихожую. Узнав, что натворил его подчиненный, Накахара будто вовсе забыл обо всех планах на дальнейший вечер, хватая того за шкирку и лишь матеря словами, от которых даже дворовые шавки удивленно вытаращатся и похлопают глазами. В мафии все, конечно, немало прихуели, видя, как член исполнительного комитета, наплевав на всякие нормы приличия, унижает кого-то из работников, чуть ли не волоча за собой. Из коридоров и зал все стремительно удалялись, не желая стать одной из жертв или свидетелем разворачивающейся сцены. Но вопросов никто не задавал. — Чертова сука! Мразь последняя, когда же ты сдохнешь! — на последних словах Чуя особенно повысил голос, что даже Дазай, который до этого воспринимал ярость Накахары как нечто обыденное, пошатнулся назад. Но далеко уйти не вышло. — Ты у меня за все заплатишь, блядь! Додуматься только! — Осаму почувствовал цепкую хватку холодных пальцев в перчатке в волосах и инстинктивно потянул обе руки к голове, дабы устранить неприятную боль, но ещё более гневного взгляда прямиком в душу хватило чтобы он пораскинул мозгами и опустил конечности. — Убить, — Накахара прервался. Секунда и Дазай со стуком приземляется на пол от сильного толчка. – Профессиональных охранников! Своих людей! Нахуя?! Дазай чувствует под макушкой и ладонями шероховатую поверхность ковра, и чтобы не выглядеть еще более унизительно приподнимется на локтях. Внезапно Чуя сверив его еще одним суровым взглядом, не предвещающим ничего хорошего и хоть каких-то шансов Осаму остаться в живых, встает на одно колено перед ним, устроившись по бокам от одной его широко расставленной противоположно от другой ноги. Мужчина видимо немного успокоился, но чует дазаевская жопа, ненадолго. — Оправдывайся. Хотя бы попробуй, — рука в перчатке вновь зарывается в темные кудри и тянет немного вверх, дабы доставить как можно больше заслуженного дискомфорта провинившемуся. Дазай начинает обдумывать, чтобы эдакого сказать во имя собственного спасения. На ум, естественно не приходит ровным счетом ничего, но он все равно в безмолвии открывает рот, давая понять, что он находится в самом эпицентре размышлений. Взгляд косо падает на чуины ключицы, которые не удалось скрыть за воротником белой рубашки, там он плывет на плотные плечи и руки. И Дазаю уже как-то все равно на то, что его вообще-то ожидают, но ему об этом строго напоминают, делая хватку в волосах немного сильнее и надавливая на голову. Та со стуком приземляется на поверхность, и резкая боль вызывает в горле Осаму зарождение крика. Он держится, чтобы еще больше раззадорить и захотеть выбивать из него все несдержанные звуки без очереди, чтобы они летели из уст перебивая и перекрикивая друг друга. От мыслей, залетевшие в другую степь, его отвлекают стальные глаза, которые, кажись, лазеры направят, если их обладатель сию минуту не услышит хоть какой-то ответ. — Они мне не нравились никогда, — абсолютно спокойно говорит Дазай. Очень хочется смотреть на реакцию Накахары. Ему отвешивают неслабой ладонью такой же неслабой руки по мягкой коже щеки, и тут Дазай уже не в силах держать свои порывы стонать-кричать где-то в глубине желудка, и позволяет себе небольшое исключение из своей привычной установки как можно больше надоесть Чуе своим молчанием, коротко ахает. Ладонь тянется к лицу, хочется унять боль, горящей в адском огне щеки прохладными пальцами. Как бы Осаму не отрицал сего факта, но ему ужасно нравится, когда ему причиняет боль никто иной, как Чуя. Пускай в постели он старался не перебарщивать, но фантазии, в которых Накахара переступает всякие границы будоражили не хуже дорогущего виски натощак. Парень поднимается на обе ноги, и оно явно к счастью, ведь Дазаю было уже физически сложно держать себя в руках от того, чтобы не схватиться руками за его челюсть и притянуть к себе, заключая друг друга в поцелуе и кусаясь до соленого вкуса во рту, а после жадно прошептать никому не надоевшее «трахни меня». Чуя смотрит на подчиненного сверху вниз с таким жалостливым лицом, что Осаму даже становится унизительно от собственного подчиненного положения. Продолжай. Он с отвращением вытирает руку после удара об черную штанину и становится тому ногой на грудь. Вдох. Еще немного усилий верхнего, и ребра затрещат, словно ткань по швам, но их ровно столько, чтобы Дазай хватал ртом воздух, хрипя и брыкаясь под ним. На лице уже блещет яркий румянец. Непонятно, от стыдливой ситуации или нехватки кислорода. — Дрянь же ты. Ты просто хотел меня побесить, и у тебя это, блять, получилось, — как-то невесело улыбаясь, Чуя прекращает давить стопой, возвышая ее над ликом Дазая, красиво пинает, не заботясь о чувстве достоинства Осаму, липко пытающееся воззвать парня к сопротивлению, но тот будто и не слышит, глотая его вместе с вязкой слюной и позволяя утонуть ему в желудочном соке. Ему очень нравится такая щепетильная ситуация. Одно неверное слово или движение, и он убит собственным начальником, какая жалость. Эдакое колесо фортуны, может выпасть верная смерть, охуенный секс, а, может быть, его просто вышвырнут из квартиры? Решать будет лишь госпожа удача. Или же Чуя, который выступает в виде ведущего этой незамысловатой программы. Дазай был бы несказанно рад, заполучи он второй вариант. Сейчас больше всего остального хочется сорвать одежду с себя и своего горе-любовника, целовать и доводить до удовольствия. — Верно. И что теперь сделаешь? Отшлепаешь? — Дазай задорно смотрит вверх, и любой бы сказал, что он, как обычно, находится в своем состоянии распиздяя и клоуна, который включен у него по умолчанию, но факт, так оно и есть. После своей фразы Осаму буквально слышит, как в голове Накахары что-то взрывается и он смотрит на Дазая так, будто тот только что предложил сыграть в карты на крупную сумму. И будто уверен в своем выигрыше. — Сучка, — рычит он, вновь хватая Дазая за шиворот одежды и волоча его по скрипучему полу. Кажись оба только что вспомнили о событиях десятиминутной давности, когда в точно таком же виде они предстали перед людьми. В планах, конечно, было хорошенько вмазать по довольной морде вредителя. Может быть и поговорить после этого, как начальник с подчиненным, выясняя корень такого глупого поступка. Но у Чуи свои методы, ведь горечь от утраты хорошего знакомого никуда не делась. Но вот, Дазай самостоятельно предложил, похуй, что в шутку, такую прекрасную альтернативу выпустить пар. Самого виновника торжества вся ситуация хоть и интересовала, но перспектива стать героем какого-то тупейшего порно о порке студентки, прогулявшей пары, настораживала, и в голове потерянно крутилась мысль: «он что, серьезно? Шутка, Чуя, шутка это!» Может он все-таки не будет ничего такого делать и Дазай зря паникует? Вдруг сейчас Чуя положит его на постель, будет грубо целовать и кусать, и... Внезапно преодолев долгое расстояние от прихожей до спальни, Чуя отпускает воротник, в следствии чего он вновь распластался на полу, а сам усаживается на кровати. Установив зрительный контакт с ним после резкой смены положения и дезориентации, Накахара мельком его осматривает, будто на наличие дефектов. — Ты готов отбывать наказание, шлюхин ты сын? — медленно, словно смакуя каждое слово по букве, произносит он. — Говоришь как надзиратель, ха, — выдавливать из себя что-то на подобии смеха сейчас крайне непросто, но Осаму без своих шуток перестанет быть собой, потому даже в такой ситуации надевает привычную для себя маску. — Как же меня бесит твой открытый рот. Я бы занял его чем-нибудь, но увы, другие планы, — Чуя лениво разводит руками в стороны и немного ослабляет корпус, позволяя себе выглядеть более вяло, чем есть на самом деле. Взгляд очей все еще темный и проницательный, явно может уловить каждое движение мышц на лице и в случае чего принимать какие-то меры. — Раздевайся. — Вот так сразу? А как же прелюдия? — наигранно удивляясь и потирая недавно ушибленную щеку, тянет Дазай. Нервозность проблескивает в косой улыбке, мол, смотри, мне ни капельки не страшно, чтобы ты со мной не сделал. Но кто же, если не Чуя, увидит этот самый страх? Страх неизвестности, что зачастую пугает всех людей, словно бездонная яма, в которой может поджидать что угодно, но Дазая конкретно сбивал с толку факт того, что его план оборачивается тем, чего никак не предполагал. — Не заслужил. Не испытывай мое терпение, серьезно, — Чуя опасно прищурил глаза, и выглядеть это может так, будто он последнюю неделю практически не спал, что, по сути-то, является правдой, но сейчас это приобретает совсем иной смысл. Угрозы Накахары всегда веселят и побуждают только больше ступить на грань, и продолжение этой клоунады для одного зрителя позволило бы оттянуть момент расплаты. Но от чего-то казалось, что это все не шутки. Наверное, как раз от Чуи, что на всю спальню излучал ауру жестокости, которая чуялась от него за километр, пока он смотрел на врагов убитых саморучно. Дазай отлепляет от пола немного взмокшую спину, садясь, и тянется к зашнурованной в неопрятные бантики обуви, и только покончивши с ней поднимается на свои две, тихо звякнув молнией штанов, начинает стягивать их. Сначала одним движением до колен, потом чуть наклоняется и более муторно стягивает со стоп, изо всех сил стараясь не начать прыгать на одной ноге в попытке быстро снять их, и переступив ненужный элемент одежды он спешно берется за рубашку. Как не кстати приходится дрожь в пальцах, которые непослушно не могут вытянуть пуговицу из петельки, из-за чего Осаму шипит и старается снова и снова, каждый раз терпя очередную неудачу. Да какого хуя?! С горем пополам, но рубашка валяется в куче одежды, в которую скоро добавляются трусы и носки. Он поднимает голову вверх, к Чуе, который все это время не переставал следить за его действиями, совсем не скрывая этого. — Что смотришь? Бинты тоже. — вскинув одну бровь, приказывает парень. Осаму внутренне уже успел напрячься. Он сегодня и так будет пребывать в очень уязвимом состоянии, а марля по всему телу, которая служила для него прикрытием и оболочкой, защищающей не окружающих от взора многочисленных повреждений, как многие могут подумать, а от этого непонятного мира. Такая глупость по мнению многих, но он считал, что они — его вторая кожа, без нее мерзко и холодно, что без них он окончательно утонет в противной слизи, в которой купается всю жизнь и не может через долгие годы бесцельного держания на плаву почувствовать твердую опору под ногами или хоть найти какую-нибудь скалу, за которую можно зацепиться и передохнуть. Можно было бы и прекратить все эти телодвижения: в какой-то момент расслабить руки и ноги и утопить свое тело на дне, где его больше никто и никогда не потревожит и не найдет, но сам не понимая причину, продолжал это бессмысленное путешествие. Максимум, который может предложить судьба — это Чуя, что в этом море играл роль ненадежной лодки, что в любой момент может разрушиться в щепки и лишь по неизвестным причинам до сих пор этого не сделала. У них никогда не было доверия в привычном понимании этого слова: они не могли рассказать другу друг любую мысль, не боясь при этом быть отверженным, не могли позвонить в час ночи в ужасном состоянии прося приехать и утешить. Но при этом все равно молча понимали партнера в полном и молчании, нашли уют рядом, хотят чувствовать тепло подле себя. Дазаю, по крайней мере, хочется, чтобы Чуя ощущал те же странные эмоции, что и он, а не одно лишь физическое влечение. Лучше застрелиться, чем напрямую спросить. Чуя наверняка рассмеялся бы в голос. Иногда у Дазая складывалось отвратительное впечатление о себе как о школьнике-неудачнике, что влюбился в крутую девочку с параллели и не знает, на какой кобыле подъехать, дабы она его не отвергла. Просьбу снять бинты он никак не ожидал. Накахара, конечно, обязательно сдирал с его шеи или бедер парочку лент, но чтобы прям все?.. Никто никогда не видел в этом нужды, и, видимо, как раз в дискомфорте и будет заключаться суть наказания. От осознания этого факта, по спине пробежался продолжительной дорожкой холод. А Чуя проницателен, понимает, чем действительно заставить его больше не выебываться, знает, где главная уязвимость. Своей наготы Дазай нисколько не стесняется, но это... гораздо более интимная вещь, чем отсутствие одежды. Он неуверенно тянется к бантику на шее, решая начать с чего полегче. Неплотный узел вслепую развязывается с еще большей дрожью в руках. Марля постепенно опадает с него, будто разматывая настоящее нутро, бледное и хрупкое. Чуя пялится еще пристальнее, забыв про чувство такта и рассматривая. Непривычно видеть его без повязок. Как и чувствовать себя без них, мумией его начали называть еще в лет десять. Когда мальчишка ушиб руку и проходил неделю с бинтом на запястье он наконец-то понял, чего ему не хватало на собственном теле. До этого дня полностью обнаженным его видели только врачи, ну, и родители множество лет назад, будучи еще совсем ребенком. Такой важный момент душевного единения обоими ощущался как нечто невероятно важное. На полу вместе с одеждой покоятся белые ленты, и Дазай максимально всеми своими составляющими пытается сжаться в пылинку и осесть где-нибудь в темном углу дуновением ветра из открытого окна, остаться незамеченным синими глубинами. Чуя чувствует себя конченым извращенцем, осознавая факт того, что эта кожа, вероятно, не была никем тронута помимо его, навряд ли Дазай бы позволил кому-то еще снять с себя бинты перед сексом. От этой мысли в животе приятно скрутило, он лишь пристальнее стал смотреть на белоснежную кожу, которая не была обдарована ни одним лучиком палящего летнего солнца.  — Иди сюда. Ноги Чуи расставлены не то чтобы слишком широко, но достаточно, чтобы Осаму убедился по выпуклости, которую под узкой одеждой видно довольно хорошо, в том, что парню все это действительно нравится. Он в приглашающем жесте протянул руку, вторую же оставив покоится на колене. Дазай неуверенно взглянул на него сквозь пушистую челку и сглотнув слюну, накопившуюся в горле, осторожно, будто на пробу, шагнул вперед и положил свою тонкую ладонь в чужую. Чуя смотрит прямо в глаза. Его взгляд насмешливый, грубый. — Я разорву тебя на куски. Произносят с тенью улыбки. В этот же миг, абсолютно не церемонясь, Накахара тянет его на себя, и Осаму оказался на упругих мышцах таким образом, что животом он оказывается на его бедрах, а своими коленями при этом оперевшись в пол. Мог бы и нормально лечь, вот только характерная разница в росте мешает. Чуя, осознавая сей факт, мрачно цокает. Рука сверху давит на поясницу, не давая возможности изменить положение. Так, нет, надо что-то срочно делать! Вырываться, орать, да хоть что-то! Уж точно не смирно лежать и ждать развязки, как это делает Дазай прямо сейчас. Не то чтобы вся эта задумка не интересовала, но жизнь, слава Богу, никогда не готовила его задницу к таким-то веселым приключениям. Все лицо уже было красное и в испаринах, очевидно, было до невозможного стыдно, для того чтобы придумать ситуацию более смущающую надо изрядно поломать голову, и он просто молился, чтобы Чуя не заметил его алых щек, ибо потом еще долго будет терроризировать своими недо-шутками. Если посмеет еще кому-нибудь распиздеть, то Осаму так точно провалится под землю в нежелании больше появляться на глазах окружающих, хоть никогда и не замечал за собой какого-либо волнения по поводу чужого мнения. Его же сейчас, мать вашу, планируют выпороть как дите малое, так какого хуя он не сопротивляется?! Подергайся как припадочный и вырвавшись убеги куда подальше, Чуя не настолько силен, чтобы удержать тело при таких условиях, не настолько жесток, чтобы совершать акт изнасилования. Ужасно признавать, но все это делать абсолютно не хочется. Лишь для вида жуткого сопротивления порой можно пихаться и ерзать сквозь собственные бормотания. Полное осознание безвозвратности случая и его запущенность представилась только когда краем уха Дазай услышал многозначительный звон пряжки расстегивающегося ремня, и пытаясь исчезнуть из поля зрения Накахары или невиданным методом, который еще никем не изучен, испариться в воздухе, довелось не раз пораскинуть мозгами над тем, переживет ли он сегодняшнюю ночь, особенно то, сможет ли он спокойно и без мгновенного смятения смотреть в глаза Чуе. Так же он обязательно какое-то время будет избегать его что на работе, что в личных сообщениях или звонках. Вопрос лишь в том, сколько эта беготня будет продолжаться. Уже представилось, как он игнорирует каждое входящее, а потом стоит чуть ли не на коленях перед Мори, ибо оказывается, что Осаму просрал важное внеплановое задание, о котором его должен был оповестить по телефону сам Накахара. Вот уж сказка, именно о таком он мечтал всю жизнь, спасибо. Пока Дазай занимается очень важными разглагольствованиями, рука сверху уверенно и быстро хватает его за подбородок, заставляя приоткрыть рот на несколько сантиметров и издать удивленный звук. Чуя невероятно красив, смотрит в самую душу сквозь медные локоны. В свету йокогамской луны кожа приобретает бледный оттенок, из-за чего вся картина выглядит какой-то сюрреалистичной, будто бы все это всего-навсего сон, стоит только подумать о нереальности всего происходящего или ущипнуть себя — волшебный мир рассосется, оставляя за собой серое и унылое утро с будильником на шесть и кофе три в одном. Синие глаза утратили свойственную себе плещущую жизнь, на замену ей пришла сплошная чернота, в которой танцуют адские пляски похоть и гнев. Два таких непохожих греха воссоединились и чинят безрассудства снося наповал и не жалея никого. Холод ума сейчас ни одному из них пришелся бы не к лицу, ночь — самое время на подобные шалости, когда солнце опустилось и будто бы позволяя людям делать все то, что днем будет осуждено обществом. В любом случае никто не увидит, так какая разница? Если следы хорошо заметены можно продолжать ходить по улицам как нормальный представитель человечества, не давая поводов для каких-либо подозрений. Чуя сверлит его строгим взглядом, будто испытывая на прочность. Осаму хоть и с трудом разлепил глаза, но принял сомнительную игру в гляделки. Сейчас между ними чувствуется та самая ментальная связь и полное единение разумов. Верно говорят, что глаза — зеркало души, ведь только в них всегда видна эмоция человека в полной мере, как бы он не пытался скрыть ее на своей физиономии. И Чуя так же отчетливо видел, как за напускной уверенностью Дазай всегда пытался скрыть свою потерянность ребенка в темноте. Он не знал, как жить, куда себя деть, и просто скитался в этом мире, при этом заткнув уши, крича с улыбкой на лице о том, что ему ни капельки не страшно. Он скорее себе язык откусит и проглотит, чем поделиться с кем-то этим чувством. Но Накахаре и не нужны были слова, он молча понимал и не осуждал. Их взаимоотношения с самого момента зарождения не были чем-то здоровым и понятным стороннему наблюдателю, но они могли отпустить себя и не бояться лишь друг с другом. Видимо поэтому они и продолжают эту игру, которую следовало бы оборвать еще давно. Вот и сейчас маска Дазая с оглушительным треском ломается с усилиями Чуи, который налюбоваться не может таким очаровательным зарумяненным лицом и темными глазами. В них в кои-то веки блестят яркие вкрапления чего-то золотого и такого прекрасного, что приступать к основному можно совсем не торопясь. Злость Чуи никуда не делась, но сейчас он даже может ощутить на себе резко проснувшуюся нежность, что было ужасно редко, особенно в отношении к Дазаю, которого в основном хотелось лупить или трахать до слез. Либо все сразу.  — Какая же ты блядь, Осаму. Неужто всегда так мечтал об этом? — вопреки своим мыслям говорит Чуя, сразу после отпуская подбородок Дазая на свои колени. Без предупреждения по комнате разноситься шлепок об деликатную кожу, давя юношу громким всхлипом. Больно.  — Чуя! — кричит Осаму не шибко громко, но этого хватает, чтобы мысленно отвесить себе оплеуху. Заорать с первого же удара, надо же, какой позор. Когда по ягодице вновь с огромной силой, явно не щадя и желая выбить всю дурь проходятся ремнем, не зная, что сделать со всей бурей ощущений, он словно клещ вцепляется руками в чужую ногу. Больше уложить конечности некуда. По телу будто бы протекает яд, но такой сладкий, что вызывать скорую или звать на помощь желания нет. Можно только лечь и наслаждаться последними минутами жизни полные эйфории и чувствуя, как по венам райским соком протекает виновник смерти, поражает внутренние органы и парализуя, подбирается к самому сердцу и деморализует. Утыкаясь лицом в чуины ляжки он прятал слезы, которые аккуратными драгоценными камнями скатывались с каждого глаза. В другой раз Накахара стал бы по очереди слизывать соленые капли, вероятно это происходило бы пока он размеренно толкался в него и шептал какой-то пошлый бред, наслаждаясь тем, как парень стонет и прячет лицо за волосами. — Тебе ведь нравится это? Ради этого и выводишь меня, верно? Извращенец, — Прямо перед взором Чуи, к крайнему смущению Осаму, имеется порозовевшая кожа ягодиц. Ударов было всего два, но бил он явно со всей дури. Страшно представить, что с ним будет к концу воздействия чужой ярости и желания проучить. Тот довольно щурится, видя смятение, которое Осаму неосознанно и целиком показывает на языке тела, елозя, и особенно в радость для Чуи, виляя бедрами, будто показывая, как сильно хочет ощутить на своем костлявом заду все муки мира. Он, конечно, не собирается томить этого мазохиста, потому, не удержавшись от такого соблазна, шлепает опять, возбуждая еще один всхлип снизу, но уже ладонью в перчатке, от чего боль почти такая же, как от твердой натуральной кожи. Чуя проходится двумя пальцами меж ягодиц и спускается ниже, с силой проезжаясь между яичек и заставляя Осаму взвыть от давления на чувствительном органе. Он легко проводит рукой по головке, от чего Дазай стонет еще громче, одним и коротким, но таким громким вдохом, что Накахара тут же отдергивает руку. Ну уж нет, размечтался. В край охуел. Он смотрит на прозрачные капли предэякулята на черной перчатке. — Уже подтекаешь, мерзость. Как ты спокойно ходишь по улице? Чтобы сказали твои подчиненные, узнай они о твоих ебаных фетишах? — Чуя, я хочу…  — Мне глубоко похуй, чего ты там хочешь, сука. Сегодня ты будешь терпеть и страдать только по моей инициативе, ты должен рыдать и молчать в тряпочку. Вот суть твоего положения. Потому будь хорошеньким и просто завали, — сразу после этих слов, по ягодицам прилетает снова, вышибая весь дух и буквально заставляя подпрыгнуть, выгибаясь дугой. Он досадливо сжал зубы и пролил на пол еще больше слез. Держаться молодцом и не голосить от настолько сильных ударов было физически сложно. Обычно превосходящий в физической силе Чуя был более приятным бонусом, чем болезненным. Просто невозможно смеясь не потискать его бицепс, словно девушки с качками из типичных подростковых комедий. И подобная ассоциация его всегда забавляла, но сейчас эта мощь явно не сыграла на руку. В кусании тыльной стороны ладони он пытался заглушить крики после того, как его еще несколько раз бьют по худощавой заднице. Заметив подобную вольность, Чуя внезапно медленно берет его кисть в свою, периодически перебирая чужие пальцы. Поймав себя на таких приятных поглаживаниях, Осаму очаровательно прикрывает глаза, максимально не обращая внимания на манипуляции, проделанные с ним до, убаюкиваясь и едва не мурча подобно коту. Кнут и пряник, ей Богу. Накахару вообще хуй поймешь, обращается то как с блядью последней, то как с принцессой. Как настроение у его Величества ляжет, так и будет, при чем это касалось не только постели. — Я хочу тебя слышать, — все-таки берясь за ремень Чуя ударяет, но на удивление намного слабее, чем обычно, и Дазай абсолютно без понятия, хорошо это или плохо. До этого он был готов громче любого кричать и плакать, но кто знает, возможно, ему все это и нравилось. Сейчас появилось чувство некой неполноценности, будто ему завысили стандарты и резко их снизили. — Ну-ну, не плачь, это не поможет, — да это ведь издевка какая-то! Нельзя так разговаривать со взрослым мужиком, даже если он в раскоряку лежит и терпит порку ремнем, даже если он сам себе не может объяснить факт еще больше вставшего члена от такого отношения. — Моли меня. Моли наказать себя. — Я больше не буду, пожалуйста, — было даже немного смешно с того, что они говорят об убийствах двух людей в ключе детского проступка, но Осаму было явно не до шуток. Лицо практически полностью розовое,  не говоря уже о зоне щек, а головка оголенного органа трется об грубую ткань. — Накажи меня, я хочу этого... — Проси лучше, — об задницу несколько раз шлепается дорогая кожа, с усилием, которое уже не выглядит как эмоциональная отдушина, а скорее подначивает Дазая выпрашивать. Вот уж черт, всегда добивается чего хочет, в особенности самого Осаму, как какую-то конфету. — Я сжалился над тобой и готов пойти навстречу, так уж и быть, но в любой момент могу и передумать. Может мне выгнать тебя прямо так, голым и с красной задницей? Что думаешь? Осаму этими словами простреливает грудь насквозь. Нет, что угодно только бы дождаться продолжения. Он распахивает глаза и для пущей убедительности оборачивается, чтобы Чуя мог видеть его зареванное лицо и глубокую янтарную радужку глаз, в которой сейчас переливаются все оттенки, от летнего солнца до древесной коры. В них сейчас видно столько противоречащего друг другу. От крупиц сожаления за такую открытость перед кем-либо до океана глубокого желания, в котором все остальное стремилось скрыться на дне и больше в этот раз не показываться. И эту самую готовность на любую оплату после, да хоть головой с плеч, лишь бы прямо сейчас дать ему желаемое. — Пожалуйста, выпори меня. Мне это нужно... Ты мне нужен! Ай, с-сука! Выстанывает Осаму, бесчисленное количество раз роняет короткие вскрики, когда Чуя беспощадно лупит его. — Конечно, если продолжишь быть такой лапочкой, — Чуя с саркастичной фразой обжигает ударами, как его и попросили. Кожа чувствительнее в десять раз, ощущения такие, будто к ягодицам прикасаются раскаленными углями, совсем не спеша их убрать прочь. Дазай толком не понимает, течет ли сейчас кровь небольшими струйками, или же так всего лишь кажется в состоянии, схожем с белой горячкой. — Сильнее... — Осаму сейчас вообще не поддается каким-либо мыслям. Будто похотливое животное, желает лишь одной конкретной вещи. Не фильтрует базар, так сказать. — Чего-чего?  — Накахара издевательски воркует. — Сильнее!  — А я смотрю, кому-то очень нравится. Теша самооценку этими мольбами, Чуя только и делает, что безостановочно с характерным звуком рассекает ремнем по воздуху, приземляя его на кожу. Осаму ловит ненормальное удовольствие, не стесняется демонстрировать это. Особо громко и продолжительно кричит, постепенно опускаясь с самых высоких нот до самых низких. Ноги то и дело взлетают, дрожат. Дазай уже толком не осознает происходящее, когда сбивается с внутреннего счета. Слюни во всю текут на штанину Чуи. Это все... Так правильно. В какой-то момент его осторожно переворачивают из горизонтального положения, из-за чего теперь хорошо видно его красное лицо, что расплылось в выражении полной прострации. Он выглядит таким несчастным, и если не вспоминать причину всего этого выступления и его в какой-то мере животный характер, Чуе могло бы даже стать слегка стыдно за то, что он обидел такого очаровашку. Дазай сидит на чужих коленях, постепенно приходя в себя. Неосознанно подставляет лоб и веки к легким, словно перышко, поцелуям и наслаждаясь этими ласками, как летним теплым ветерком. Он хоть и любит грубость, получать немного изнеженностей есть всегда приятным, и Осаму казалось гораздо более интимным давать волю чувствам, чем позволять себя грубо брать или вещи по типу когда дело доходило до спальни. «Господи, определись уже с тем, чего тебе хочется!»‎ — хотелось постучать себе по голове с этими словами, как будто это поможет быть более определенным. Хотя, может быть, ему просто нравиться заниматься сексом с Накахарой? Такой ответ был довольно обоснованным и Осаму быстро отпустил эту мысль вглубь своего сознания, особенно невозможно сосредоточиться когда он буквально дрожит от удовольствия. Его бережно, будто прикасаясь к дорогой вещи, трогают, кажись, везде, опаляя горячую кожу пробирающим холодом, умудряясь одновременно стягивать обувь одной рукой. Внезапно Чуя берет его за запястья которые до этого расслабленно лежали на одеяле в свои ладони и приподнимает их на уровень лица. — Ты, конечно, очень милый, но, — Одно ловкое движение всем телом Чуя опрокидывает его на холодные простыни, что к удивлению, ведь в последнее время воздух в помещении очень горячий, как и атмосфера здесь, выдавливая из дазаевских легких удивленное «ох». Давит собой сверху, и с дьявольским оскалом подносит свои уста к уху. — Ведь не думаешь, что я буду нежен? Ты — тот еще засранец, напомню. После этого он впервые за весь вечер прижимает свои губы к его, зацеловывая и так ярко-красный рот и совершенно не щадя того зубами, цепляется острыми клыками за мягкую поверхность и заставляя кровь просочиться небольшими россыпями у самых мест укусов и стекая дальше. Сквозь весь этот сгусток страсти Осаму продолжительно мычал и цеплялся руками за плечи Чуи, больше места куда их приткнуть он не нашел. Слюна от невозможности сглотнуться по стенкам горла стекала струей по подбородку, поблескивая на свете, когда Накахара на долю секунды отстранялся от губ, которыми все никак не мог наесться, дабы самому вдохнуть кислорода и сделать то же самое Осаму. В эти моменты по комнате раздавалось шумное дыхание двух тел, после возобновлялись влажные звуки и помыкивания вместе со шлепками по бедру. Им было мало друг друга, а так не хотелось хотя бы на миг отлипать от горячей кожи человека, которого он хотел, кажется, все время, когда бы Чуя не пришел к нему ублажаться. Да хоть подкати он шары пока Дазай вырезал глотки людей на каком-нибудь важном задании, он бы тут же бросил все орудия убийств и пал перед ним с широко расставленными ногами. Верно, он в тайне восхищается Чуей и готов боготворить его, ведь не может простой человек быть таким чертовски охуенным. Через нехотя, но пришлось оторваться от чужих уст и сделав короткую минуту на передышку, Накахара начал спускаться по шее на ключицы, которые не обделил отметинами от зубов, что тут же расцветали бордовыми бутонами, кажись еще более яркими на бледной молочной коже. Осаму роняет звуки, что лишь распаляли кусать больнее и делать их громче чем есть на данным момент, Чуя неторопливыми глотками попивает их и спустя пару минут таких издевок спускается ниже, на более деликатные и чувствительные места, конечно не пропуская внимательными глазами розоватые соски и одаривает их мокрыми движениями языка, которые создают подсознательную нужду зарыться пальцами в длинноватые локоны и ненавязчиво подталкивать к самым желанным для ласк зонам. Заприметив эту вольность, Чуя решает, что с Дазая довольно приятностей, и вызывая со стороны разочарованный звук, убрал собственную голову от торса и поднялся с кровати, подбираясь ленивыми шагами к дубовому шкафу, который вскоре скрипнув, отворяется. Повернув голову в сторону, Осаму меланхолично наблюдает за рытьем в шкафу и как-то даже ни о чем не думает, без лишних вопросов покорно ожидая возвращения Накахары, который будто на зло давно найдя там все, что хотел, продолжал поиски, дразня. Спустя какое-то время, никто не считал, но определенно долгое, Чуя торжественно оборачивается спиной к деревянной мебели и принимает прежнюю позу на кровати: на коленях и над Дазаем, тот краем глаза заметил небольшой бутылек и презерватив, которые в самый важный момент и растерял, томя и борясь с желанием встать и помочь с пропажами, либо же порывом крикнуть о неважности всех этих хуевин, хоть и знал, что Чуя скорее полностью откажется от секса с ним, чем станет заниматься им без растяжки. Что было в край странным учитывая нетрадиционные наклонности обоих к жесткому совокуплению, но почему-то так отрицательному он относился именно к этому, каждый раз чуть ли не до неконтролируемой тряски доводил одними пальцами. Иногда даже складывалось впечатление, что так показушничал он чисто из желания продемонстрировать Дазаю то, какой он Бог разврата, ну и раз на то пошло, тот согласен по всем пунктам. Чуя стягивает с себя пиджак, что оказалось непростой задачей. Черт побрал бы его любовь к обтягивающей одежде. Хочется поскорее вновь прикоснуться к чужому телу, а не морочить голову и от спешки в итоге обжечь руки от сильного трения грубой ткани и кожи, но ладно, это не то чтобы важно. Наебавшись с пиджаком уже легче снимается жилет и в следствии портупея с рубашкой, все это опадает на пол рядом с кроватью. Дазаю открывается довольно горячий вид Накахары с голым торсом, особенно его поплывший разум привлекает V-образная линия внизу живота, что на половине скрывается за брюками, которые Чуя решил оставить. За ключицы ему невыносимо хотелось покусать, как и всю зону торса, которая больше не находилась за пределами одежды. Вообще Дазаю для какого-то счастья было бы достаточно Чуи, который просто всегда будет голым ходить рядом. Все его проблемы не решаться, но хотя бы заходя к нему домой настроение как по щелчку пальца поднимется. Зачем же скрывать такую красоту? Вот только выложи подобную мысль ему, он просто покраснеет и пошлет его куда подальше. Он все еще был очень падок на комплименты, что Осаму каждый раз умиляло. Ненавязчиво поторапливая, Осаму закидывает ноги на чужие плечи, без каких-либо церемоний и нагло лыбится тонкими губами. Чуя на этот жест лишь закатывает глаза и быстро мирится, вид этих ног такой невинный, даже не скажешь, что их обладатель такой мудак, а не мальчик из церковного оркестра, который впервые под кого-то ложится и крайне смущен, не то перед человеком рядом, не то перед Господом, и параллельно со всем читает про себя молитвы. Коленные чашечки острые, если кто-то наткнется на них животом или другой уязвимой частью тела ему сильно не поздоровится. Нежная фарфоровая кожа такая бледная, что даже оставлять на ней яркие следы казалось непозволительным, будто наплескать случайных красок на совершенно чистый холст. Но это, конечно, ни на секунду не останавливает. Пока Чуя открывает смазку, Осаму от скуки протягивает руку к его члену и мелко поглаживает, он же от резко приятного касания шумно вдыхает и наклоняет голову вниз с зажмуренными веками, не противясь руке и порой даже подталкивая бедрами вперед. Дазаю нравится видеть чужую уязвимость. А что, ему одному сегодня унижаться, что ли? Хотя, разумеется, переплюнуть Чую нереально, сколько не пытайся, он из раза в раз будет выбивать из него всю душу с потрохами, а Осаму будет ловить от этого весь спектр эмоций. Идиллия, в которой оба нуждаются как в воздухе, понятная только их извращенным сознаниям. Захотев приступить к основному делу, Чуя резво убирает руку с паха, решив больше не отвлекаться на прелюдии. Да, что-то они заигрались. Накахара откидывает куда-то в сторону крышечку от упаковки и вылил привычное для обоих количество геля на ладонь — довольно много, на глаз уж точно около трех столовых ложек. Финансовых проблем никто не испытывал, чтобы покупать смазку чаще чем, вероятно, другие пары, да и все эти хлюпающие звуки не могли не возбуждать. О, или наблюдать как все это добро струйкой вытекает из задницы Осаму тоже есть чем-то очень пошлым и сексуальным. Анус был в прямом доступе, но Чуя умело игнорируя его пульсацию проводит пальцами по половому органу. Совсем легко, чтоб не расслаблялся. Томить Дазая крайне приятно, не только из-за реакции на красивом лице в виде бровей домиком и нетерпеливого ерзанья бедрами по простыни, сопровождая его различными разновидностями хныканья, но и потому, что такими действиями он выдавливал из него мольбы, извинения даже за то, чего не совершал, и конечно, полнейшее послушание. Что еще, собственно, нужно, чтобы потешить самолюбие? Большой палец кружится вокруг уретры, и Осаму хватает ртом воздух, чтобы уж во всю не начать орать. Нет, ну так же нельзя, он же лежит изнывая и прекрасно понимает, что вот этими всеми поглаживаниями ни черта не достигнет оргазма, так какой, нахуй, смысл? Заканчивай, блять.  — Ну Чу-уя! Вставь мне-е, я не могу уже! — Неразборчиво лепечет он, но достаточно громко, чтобы Накахара остановился и уставился на него.  — Ты, по-моему, забыл о том, что я должен тебя наказать. Ремень не был достаточно эффективным, детка? — Дазай краснеет гуще от прозвища, которое с уст Чуи еще никогда не слетало, но это не значит, что ему не нравится. Он придвигается своим лицом к его, смущая своей улыбкой и прищуренными в отнюдь не добром жесте глазами, одновременно со своими словами снимая ноги со своей шеи. Руки обхватывают талию, пачкая бока вязкой смазкой — и вот, Осаму уже оказывается прижатым животом к кровати и выставляя зад на растерзание. — Видимо, не так уж и хочется тебе кончить. Дазай неосознанно дергается, понимая, что Чуя не стал бы разбрасываться словами попусту, и что перспектива быть оттраханным до смерти и таким же довольным улетучивается со скоростью звука, ведь парень может просто-напросто решить, что он не заслуживает этого. И в общем-то, будет прав. Дазай действительно накосячил и спустить ему это с рук было бы не в стиле Накахары. — Попроси меня очень хорошо, и я, возможно, позволю тебе спустить, — напоследок взяв его за бедра и заставив их поднять кверху, он сгорбился над ним и взяв за подбородок стал ожидать. Немного помявшись и получив по бедру неслабый шлепок за потирания ягодицами об выпирающий член сзади, он наконец нашел силы посмотреть Чуе в глаза.  —  Пожалуйста, я умоляю, трахни меня как можно жестче, чтобы я не мог дышать,  — на одном дыхании четко, несмотря на дрожь в ногах, выговаривает он и не может не заметить блеск в глазах напротив.  — Без тебя я никто, всего лишь ж-жалкая блядь, которая даже... даже член в заднице не заслуживает. Я сделаю все, что ты мне скажешь! — на последних словах по голосу и вовсе можно подумать, что он рыдает, но нет, на лице всего лишь тот же лихорадочный красный румянец и пару бусинок слез на пушистых ресницах.  — Извини меня. Извинение будто даже искреннее, от всего сердца. Реально сожалеет, что-ли? Или же просто хочет потрахаться? Хочется склоняться к первому варианту, но зная Дазая эта теория рушится в миг. В любом случае на Чую это подействовало, словно фатальный выстрел прямиком в голову, и вот, его мозги размазаны по стенам и он не в силах сказать ни слова. Он просто отупело смотрит на Дазая, которой выглядит так, будто накурился или нанюхался чего-то, с широкими зрачками и красными белками с полопавшимися сосудами вокруг них. Часто дышит и роняет слюну тонкой струйкой идущей к подбородку, что у Чуи появляется непреодолимое желание слизать ее. Собственно, не противясь этому порыву, он буквально пришибает Дазая из-за столкновения их лиц, обхватывая его нижнюю губу своими двумя, о чем не думает, действуя исключительно телом и полностью отпуская себя. Наверное, именно потому, что они отдавались целиком и полностью, вкладывая в партнера не только свою потребность к соитию, но и все свои иные чувства, они так великолепно подошли друг другу в этом смысле. В смысле сексуальных партнеров. Целоваться со слегка скрученной шеей не шибко-то и удобно, но Осаму вообще, кажется, не обращает на эту деталь внимания, пока Чуя горячо выдыхает в его ротовую полость и периодически сминая его губы влажно целует. Особенно ему становится до лампочки, когда об впадину меж ягодиц начинают потираться все еще мокрые пальцы. Дазай отрывается от чужих уст, пытаясь всем своим существом погрузиться в эти ощущения и максимально ощутить момент проникновения. Он шепчет что-то одобрительное и подмахивает бедрами, когда через пару десяток секунд внутри все еще ничего не появилось помимо жадной пульсации. Чуя утыкает его лицом в подушку. Конечно, видеть такое жалостливое и нуждающееся лицо было приятно, но Дазая все еще хочется усмирить, грубо говоря, проучить. Он мычит в подушку от внезапной нехватки кислорода, и тогда нажим на голову немного ослабляется, давая ему простонать в голос от, наконец-то, первого пальца, что пока вошел совсем чуть-чуть, даже не на уровень ногтя. Но и того хватает, чтобы он напряг пальцы на ногах. Вскинув голову кверху и прикрыв глаза в ожидающем жесте он еще сильнее расслабил мышцы ануса, показывая, как он мягок и податлив для более масштабных действий. Да, растяжка для него никогда не была приятным процессом, ведь действительно приятно становилось лишь от попадания по простате, когда кожу будто бьет током, а это... даже сейчас дискомфорт не был самым второстепенным чувством, но он был настолько затуманен его безумством и жаждой большего, что ему, по сути своей, по барабану до каких-то там не самых заманчивых ощущений. Сквозь собственные помыкивания, Дазай не замечает, как палец плавно вошел на две фаланги и мокрыми звуками входит-выходит в него, ведь он больше сосредоточен на том, как бы не сойти с ума. Он бы мог потянуться руками к члену, дабы хоть как-то сбавить чувство неполноценности всего происходящего, но тогда Чуя вновь остановиться и опять будет его мучить, что сейчас было бы совсем не к месту. В таком случае он бы вряд ли смог выговорить хотя бы слово и просто начал реветь от беспомощности, как Накахара и хотел изначально.  — Такой недовольный. Неужели не нравятся? Я могу и убрать, знаешь ли, — разглагольствует Чуя, когда слышит бурчание со стороны. Черт, самый настоящий, рыжий, блять, черт. Осаму не видит, но готов поставить все свои йены полученные за работу в мафии за много лет, что он сейчас лыбится своей ублюдской улыбкой и явно доволен как слон, изображая недоумение.  — Нет, пожалуйста,  — он немного оборачивается через плечо таким образом, что видны только глаза.  — Мне... мало этого.  — Уже хочешь мой член в себе? Чтобы я грубо взял тебя?  — даже не тратя время на ожидание, Осаму тут же утвердительно кивает с отведенными в сторону глазами и устраивается поудобнее, из-за чего зад находится в еще более открытом доступе. Если немного отодвинуть палец в сторону, можно будет без особых усилий узреть узкое сплетение.  — Какой же ты нетерпеливый. Тебе придется подождать, иначе будет очень, очень больно. Ты же не хочешь этого?  — полностью игнорируя начало данного вечера, о котором Дазаю еще долго будут напоминать синяки и ссадины на заднице, Чуя становится самым святошей. Но ему нравится эта игра. Он вновь кивает, но теперь уже с видной неуверенностью.  — Вот и славно. Будешь хорошо себя вести?  — А-а-ага...  — протягивая гласные в еще одном стоне соглашается он. Внутри становится все более тесно из-за давления уже одного целого пальца, которой теперь сосредоточен не на вхождении глубже, а на давлении на неподатливые стенки прямой кишки, что все еще рефлекторно сжимаются благодаря ощущению инородного предмета. Подушечкой Чуя проводит аккуратно, но не нежно, извивается пальцем и периодически сгибает его, слушая громкое дыхание под собой. Дазай мнется и сам насаживается на него, без возражений, он и был рад хоть чему-то в своей заднице помимо тупого ожидания, будто схождению Иисуса с небес, если бы он был верующим, конечно, но он-то как никто другой знает, как охуенно в упор может входить член Накахары и заставлять коленки дрожать, потому что-либо другое в заднем проходе — все не то. Спустя некоторое время, когда Чуя решил, что одного указательного уже мало, улыбаясь в ответ на потерянное «а?», он вытаскивает палец, но тут же, словно переживая из-за негативной реакции, приставляет уже два и начинает ими входить только по первую фалангу. Дазаю вообще не нравится факт того, что для вхождения еще одним нужно убрать объем в виде первого пальца, но его никто и не спрашивал. На перерывах в нескольких десятках секунд, внутрь погружаются оба на половину. А вот это уже больно, а не просто неприятно. Осаму роняет пару слез, оставляя на белой ткани потемневшие следы, сжимая кулаки и от отчаянья в подергивающем жесте царапая подушку короткими ногтями. Он знает, что эта боль не оставит после себя последствий помимо потягиваний, что будут его беспокоить еще около недели время от времени, особенно учитывая то, с какой интенсивностью Чуя будет его сегодня трахать, судя по обещаниям. Да и тот бы не сделал бы ничего, что могло бы спровоцировать кровотечения или что-то в этом роде. Но все же, именно этот процесс привыкания он, наверное, больше всего не любит будучи нижним. Но когда он чувствует, как его буквально подкидывает на кровати и раздается стон погромче, оторвавшись от подушки, он мог бы с уверенностью продолжить терроризировать Чую просьбами взять его. Естественно не сказать чтобы боль полностью растворилась в чувстве тепла и приятной пульсации, но то, как об простату с силой, что на любой другой части тела и в иных обстоятельствах могло бы расценено им как болючий тычок, нажимом трутся оба пальца, не могут не заставить его член дернуться и дать капле предэякулята стечь по головке вниз. — А-а-а... — хрипит он, когда движение повторяется. На все его стоны Чуя улыбается ему в макушку. Собственная эрекция тоже поджимает и практически посиневшие яйца взывают к вниманию, и по-хорошему стоило бы отказаться от собственных принципов и парой рваных движений растянув Дазая просто грубо войти в него, ведь иначе это уже и не наказание вовсе, но как-то даже представлять не хочется кровищу вокруг них и упавший член Осаму, что плачет от агонии. Он хоть и был садистом, но нет, подобная картина ничем не возбуждает. Лучше потратить время на трепетную и длительную подготовку и классно поебаться, оставшись удовлетворенными. Отходил от образа злого и грубого господина, как его иногда любил называть Дазай, он редко, чем немало удивляет не только себя. — Моей шлюшке нравится? — спросил он с мягкой издевкой. Ответ не требовался, звучные стоны и дрожание бедер говорили сами за себя, но поговорить друг другом в постели оба любят. — Да-а... В него входит еще два пальца: безымянный и мизинец, причем довольно бесцеремонно и уже без мягких колебаний, предварительно слегка потянув наверх два предыдущих, от чего Осаму недовольно заскулил, лишившись прикосновений к простате, у него будто отобрали любимую игрушку. Но после в обиде его не оставили. Он позволяет пальцам всасываться в себя, пытаясь не обращать внимания на ноющие ощущения, отдающие где-то в глубине желудка. Могло быть хуже, но Дазай и не заметил, сколько минут прошло, пока Чуя выбивал из него голос благодаря чувствительной точке внутри. — Ты что-то хочешь? — с хитростью внезапно выдает Чуя. Осаму дернулся и обернулся, как будто услышав нужную команду, с блестящими от слез глазами он еще раз крутанул задом, когда три из четырех пальцев ударили по простате. О. Боже. Мой. — Чуя, блин, пожалуйста, я хочу тебя! — М, правда что ли? — с задумчивым выражением лица он по птичьи склоняет голову к плечу. — Чтобы я трахнул тебя? Тебе это нужно, верно? — Да! Я хочу лежать под тобой и кричать от удовольствия, только... — Тс-с, тише, детка, я понял тебя, — говорит он, сваливая весь груз с плеч Дазая, одновременно с этим доставая пальцы и, не удержавшись от вида блестящих ягодиц, шлепает по одной из них и выбивая этим удивленный вскрик. Осаму обернулся на него в тихом, но таком неудовлетворенном ожидании, что Чуя, который пока что лишь занимался крайне важным вытиранием руки об покрывало, чтобы убрать смазку, стало смешно от его вида. Выглядит действительно как сука, с поднятой к потолку красной задницей и лицом со слезами у самых ресниц. Чуя едва не запутывается в собственных конечностях, расстегивая ширинку брюк и приспуская трусы так, чтобы эрекция, нечастые венки на которой уже вздулись, была освобождена от давления белья, выдавливает смазку на нее. Он едва ли не позорно застонал во весь голос, прям как Дазай минуту назад. Впервые за долгое время, от чего чувствительность в несколько раз больше, к едва ли не фиолетовой головке прикоснулась теплая ладонь и погладила, распространяя гель. Неосознанно он водил ей чуть дольше, чем нужно, полностью игнорируя намного более интересную картину прямо перед носом. Осаму изнывает что пиздец, но просто видя этот член он уже наслаждается и не может не пялится на весь это разврат закусывая нижнюю губу. От недо-дрочки Накахара отрывается, когда Дазай опомнился первым и легонько толкнул стопой его ногу. — Сейчас кончишь без меня, — ворчит Осаму вскидывая бровь, когда Чуя все же обращает на него внимание. — Я не скорострел, — тем же тоном выплевывает он, в это же время подходя на коленях ближе, в притык, давая Осаму ощутить впадиной между ягодиц чужой орган. Жар члена обдает деликатную кожу, от чего он инстинктивно сжимает растянутое отверстие, возбуждаясь еще больше. — Ну, мне лучше зна- Договорить Чуя не позволяет, так как ловко проскальзывает головкой внутрь. В этот самый момент Дазая едва не сшибает волной из таких разных ощущений, что он может только улыбнуться слегка обмазанной нервозностью усмешкой, при этом покрепче ухватившись руками за простынь под собой. Но если бы его попросили описать, упустив факт того, что навряд ему когда-нибудь зададут вопрос подобного характера, ибо смотря на довольно важного члена мафии никто не подумает, что он ебется в задницу. А если и кто-то немыслимым образом узнает и осмелится, то в ту же секунду окажется в положении человека с простреленным жизненно-важным органом, даже если у него не окажется оружия — все равно этот человек умрет, ведь какого черта этот ублюдок себе такое позволяет, то он бы сказал, что ему охуеть как больно, словно его насаживают на кол, но при этом хочется разразиться безумным смехом: Чуя наконец-то в нем и дальше должно быть невероятно хорошо. Не привыкать к подобным ощущениям. — Блядь, — шипит, если не рычит Накахара, когда всхлипы снизу стихли и он проталкивается чуть больше, приятное тепло потихоньку обволакивает возбужденный член, от чего он еле держится дабы не войти одним рывком и начать долбится как припадочный. — Ты... как? — прерываясь говорит он, узрев Дазая, который только больше застучал ногами по матрасу. При этом Чуя даже слегка поддается назад, вот какой заботливый, хотя не следовало бы. — ...продолжай, — уверенно, но тихо звучит сквозь кровь бешено пульсирующую в ушах. — Не льсти себе, во мне были и побольше твоего, — опять в Чуе просыпается злость, что, как думалось, осталась в начале этого вечера, но у Осаму видимо ну просто какой-то талант пиздеть тогда, когда, очевидно, не стоит, потому он толкается на несколько сантиметров сразу. — Завали, — пытаясь сосредоточится на головокружительном ощущении в зоне паха и ниже, Чуя берет запястья Дазая в охапку из своей ладони и заносит их над его головой. Дазай лепечет что-то нечленораздельное, но там явно слышатся многочисленные маты. — Чуя, — привыкая к ощутимому дискомфорту он утыкается лицом в подушку, при этом стараясь расслабить мышцы, и Чуя определенно умиляется тому, какие усилия он прикладывает для этого. Даже слегка поглаживая свободной рукой Дазая по животу, и ведь он от такой ласки действительно прекратил сжиматься и тем самым снизив самому себе уровень боли от неприятного давления. Пересилив себя какими-то титаническими усилиями, Чуя терпеливо ждет, дает привыкнуть к своему среднему размеру, войдя примерно наполовину. И такими темпами, Дазай ловит себя на мысли, что боль поубавилась, и намекнув об этом, самую малость качается назад бедрами. Почувствовав себя буквально оголенным нервом, Накахара от этого малейшего движения закатывает глаза и неосознанно сминает в свободной руке одну ягодицу Дазая, которая до этого сбивчиво поглаживала по его ноге. — А-а... — будто бы несчастно, хотя как бы не так, ровно наоборот, хрипит Дазай, когда от небольшого толчка куда-то в сторону стенки Чуя, как недавно пальцами, но уже нечто более крупным попадает по простате. Понимание, что теперь пока оргазм не настигнет ничто не сможет отобрать у него эти приятные ощущения создает чувство, будто он прямо сейчас на вершине мира, где-то в облаках. Ему так, блять, хочется опрокинуть Чую на лопатки и насаживаться на него да хоть до упора, хоть всю ночь напролет и никуда не отпускать его. Какой к черту сон, какая к хуям собачьим работа? Есть дела намного важнее, например желание натрахаться до потери сознания. Но, по всяческим сигналам Дазай уверен на все сто — Накахара очень даже разделяет его хотения. Когда Чуя уже полностью входит в него, конечно, сопровождая этот процесс криками блаженства Осаму, он сам не может не пустить петуха, только сильнее хватаясь за чужие части тела и максимально прижимаясь пахом к заднице. Если сейчас посмотреться в зеркало, то он может и не понять, что за помидор с красным лицом в испаринах на него смотрит. Нет, вовсе не от смущения, конкретно сейчас никто подобного не испытывал, просто находиться внутри обволакивающей теплоты, когда член у него стоит колом уже как минут двадцать, еще когда он начинал «наказывать» Дазая, настолько неописуемо приятно, что, возможно, даже столько терпеть было стоящим этого. — Давай уже, — шепчет Осаму, когда они оба отдышались, все еще чувствуя фантомные поглаживания по чувствительной точке. — Как меня бесит твоя нетерпеливость, ничему не научился, — едва ли не по буквам проговаривает Чуя, ибо говорить связно сейчас стоит немалых усилий. — Тебе же самому... Хочется! — Дазай начинает откровенно подвывать, когда в него все-таки начинают толкаться. При чем довольно быстро, постепенно ускоряя фрикции. Их обоих прошибает насквозь таким высоким уровнем наслаждения. Дазай захлебывается в своих стонах, мешая их со слюной, что льется на подушку или пачкается с его подбородка. Он то зажмуривает глаза до цветастых узоров, то распахивает их с расширенными зрачками, будто полчаса назад выкурил косяк. — Да, з-здесь! — он в короткий миг, когда может отдохнуть от толчков, улыбается такой жутко довольной улыбкой, что со стороны и не поймешь причину такой радости. Мог бы уткнуться головой в подушку, да только подбрасывает на месте каждые несколько секунд, что даже не успеваешь удобно улечься. Видимо, Чуе самому реально надоело томить что себя, что Осаму. — Б-блядь... — еле слышно бормочут сзади. Дальше происходило то, что можно назвать только словом «безумие». Чуя в последствии начал так бешено входить, что ноги подкосило сразу у двоих. Не став держать позу и просто дав волю своим похотливым животным желаниям, Осаму завалился на живот, еле стоя на коленях, пока Чуя плотно обхватил его бедра руками и навалился вслед за ним. Дазай чувствует, как об ягодицы трется грубая ткань брюк, но он сейчас бы и на лепрекона танцующего перед глазами не обратил никакого внимания, слишком все остальное затуманило прекрасное трение об простату. Он в перерывах между стонами может даже вскрикнуть, очень радуя этими звуками Накахару, хотя тот наверняка слишком смутно слышит их. Если обычно он бы самодовольно хмыкнул, видя как распирает такого выебистого человека как Дазая, причем от его же рук, то сейчас все очевидное превосходство над ним сломалось — выдержка полетела к чертям. Они оба ломаются в такие моменты. Секс для Дазая не простой способ получить удовольствие. Это момент единения не только тел, но и душ. Единственный способ посмотреть под маску ненависти, дать себе надежду о том, что их связывает нечто более чистое. Чуя становится таким человечным, его хочется видеть таким почаще, узнавать, что там у него происходит каждый день помимо работы, как у него дела, и речь даже не о каких-то, Боже упаси, романтических отношениях. Описать то, кем они являются друг другу, не в силах ни один из них. Просто хочется Чую рядом, вот и все. И он никогда не спросит, чувствует ли Накахара то же. — Сука, — выдыхает Накахара в ухо, пока Дазай кричит под ним. Сосед в виде Тачихары, если он сейчас в своей квартире, скорее всего, прихуел в степени, пытаясь заглушить звуки громкого соития или напротив прислушиваясь, и постепенно понимая, кого конкретно привел Чуя. И еще больше охуевая. — Чуя, сильнее... — хныкая, когда парень замедлился буквально на пару секунд, запыхавшись от такой физической активности, Дазай вымученно стукает двумя кулаками по кровати. — Ведешь себя как шлюха, — привставая на коленях цедит Накахара. — Стараюсь. Чуя впервые поймал себя на нежелании язвить в ответ, потому для приличия лишь закатил глаза. Вновь разгоняя темп вместе со стонами в унисон, Чуя зарывается пальцами в чужие кудри и тянет на себя, из-за чего происходит то, из-за чего Осаму в край уносит. Член в вертикальном положении входит глубже. Даже кажется, что его можно почувствовать в горле. — Че-ерт, — он слегка вымотался, так что голос выходит более надрывным и не таким мелодичным, чем ранее, но это все еще так охуенно заливается медом в чужие уши, что и у того голова начинает кружиться. Быстрая долбежка отдается эхом по черепной коробке, сотрясая собой все внутренности. Сил так же надрывно орать уже попросту нет, они просто хрипят подле друг друга. Чуя ставит руки на его таз, а точнее накрывает ладонями выпирающие косточки, и максимально прижимает к себе. Оба близятся к благополучному финалу, Накахара разворачивает Дазая к себе головой и, скорее не целуя, а кусая за нижнюю губу, буквально прочитал по глазам напротив желание кончить. — Твою мать, — когда Чуя подбираясь своими граблями к его члену, внезапно обхватывает его у основания, практически до боли сжимает яйца. По голове ласково поглаживают, будто бы успокаивая ребенка, у которого отобрали конфету. По щекам в который раз текут соленые дорожки. Спустить хочется до одури. А эта мразь опять решила повыделываться, готовая даже забить на собственные ноющие ощущения тоже. Дазай в надежде достичь разрядки стимуляцией по простате, начинает сам притираться этим местом к члену Чуи, который еле сдерживает смех от безнадежности чужого положения. Нет, он не садист, но смотреть как эта сука мучается приятно, особенно в таком контексте, и пусть все понимают такое увлечение, как хотят. — Ну, и чего ты ждешь? — выдыхает Осаму, когда они вот так, громко дыша, молча сидят десяток секунд. Чуя томит отсутствием ответа. Низкий, прокуренный смех. Дазая хлопают по щеке. — Ты такой несчастный. Уставшие, словно не трахались, а марафон пробежали, они лежат на противно мокрых и теплых простынях, что в жаркую летнюю ночь способно спровоцировать нервный срыв, но точно не сейчас, ведь они такие, мать твою, довольные. Такое же чувство возникает, когда потратив все силы, не смыкая глаз, убив время на недели тщательной подготовки, пожертвовав базовыми людскими потребностями по типу приема пищи, но ты сдаешь чертов экзамен на отлично. Полусдохшие, но с улыбками на лице, которые они прячут: Чуя упал на живот, распластавшись и периодически поправляя пряди волос, что лезут в рот. Дазай же свернулся в позе эмбриона чуть подальше. Так глупо, но попросту неловко показывать такую искреннюю эмоцию, что выражается нежной улыбкой, вот и прячутся по разным концам кровати. — Ты забыл гондон, — приглушено констатирует факт Осаму, когда ситуация начинает проясняться. Теперь весь этот пиздец приходится вспоминать, и если в моменте было как-то не до гордости, то сейчас каждое брошенное слово гулом отзывается в черепной коробке. Всплывает кусок, в котором он позволял пороть себя, называть ублюдскими прозвищами, в конце концов, как он не стесняясь молил... о всяком. — Так пиздуй в душ, — словно не он провинился в довольно важной вещи, ты глянь. — Мне лень. Иди первый. Накахара приподнимает голову и смотрит ему в спину. Обводит взглядом позвоночник, что в такой позе неестественно торчит, и негромко цокнув лениво подводится с кровати, исчезая за пределами комнаты. Чуя не приказал уходить из его квартиры. Осаму через силу, тянущую его обратно в горизонтальное положение, садится на кровати и меланхолично смотрит на дверь из спальни. Спустя какую-то минуту, идеальную тишину заполняет шум воды из ванной. Дазай переводит взгляд на окно, из которого мерцают сумерки, не сдерживая тихий смех.