роскошь боли

you drew stars around my scars but now i'm bleeding

у Сынмина кружится голова и всё тело скручивает. в ушах звенит и отдаёт острой болью в глаза — он не может дышать и давление на пределе. самое ужасное — это ещё не предел. жёсткие нити затягиваются всё туже и туже, закручивая внутренности в невиданные узлы. у него очень быстро кончились силы кричать и сопротивляться. он просто сдался, потому что как только коснулся пальцем первой нити — всё было кончено для него. или всё было кончено, когда он впервые нырнул в лисьи глаза? если бы он знал тогда — окунулся бы в них снова? сначала Чонин ему совсем не понравился — слишком высокомерный. весь его вид выдавал его богоподобную надменность, словно он действительно бог среди людей, ему нет дела до любых людских хлопот, он выше этого. потом Сынмин, невольно часто наблюдая за парнем, понял, что он лишь отстранённый и нечеловечески красивый. Чонин красив, это факт. божественно красив, однако порядком прекраснее. так говорит его мама — она ненавидит богов, и это, в целом, справедливо. в большей или меньшей степени, но все греческие боги тщеславны и жалки. Чонин лучше них. он взял от своей матери и части божественной магии в ней лучшее. его нарекают живой скульптурой, и это оправдано: весь стройный, утончённый, но с выраженной внутренней силой — мраморный, неприступный. его словно рубленные уверенной рукой скульптора скулы, кожа отливает золотом, волосы подобны ночному шёлковому небосводу, золотая ветвь оливы почти проросла через его раковинное ухо, острые лисьи глаза пронзают каждого встречного и мягкие губы чувственны на вид, но всегда беспристрастны. Чонин умён и ловок — семейное. хладнокровная эмоция хищника, возможно, тоже, но Чонин не хочет об этом думать. это не так. он просто пытается держать себя в руках и не давать эмоциям разовраться в нём атомной бомбой. потому что он не знает, что делать. ярко-красные нити заполняют всё пространство тёмного коридора — идеальная ловушка, только Чонин хочет быть не здесь. Чонин не хочет никого заманивать, не хочет знать расположение каждой нити, не хочет сдерживать себя и изображать хладнокровие, не хочет знать, за какую нить дёрнуть, чтоб затянулись все… Чонин внезапно, впервые за всю свою жизнь, хочет родиться не сыном Арахны. это не было ужасающим — по крайней мере, для Чонина. с детства он привык к тому, как выглядит его мать, и никогда никому об этом не говорил — потому что был умным мальчиком и видел, что другие мамы не такие, как его. никто не понял бы маму с телом гигантской чёрной вдовы с рисунком красных песочных часов на брюхе и восемью длинными тонкими ногами, покрытыми кривыми шипами длиной с кинжал. любого напугает веками назад красивое лицо ныне с чёрными бакенбардами и белыми иглами вместо зубов, длинными чёрными жалами вместо клыков. никому не покажутся родными огромные чёрные глаза без век, особенно если ещё по глазу поменьше торчит на висках. но «Йенни» не боялся свою маму, никогда. она была проклята Афиной, была дотошной и настороженной, была горделивой и упрямой, была коварной и, что ж, монстром-пауком. но своих детей она лелеяла, в отличие от самих детей. все и каждый уходили, как только могли, только непонятно куда — они же такие же монстры, куда они вообще уходят и как живут, если проклятие Богини мудрости всё равно не отпустит их до окончания жизни. Чонин не видел в этом смысла, поэтому единственный остался с Арахной. он никогда не задумывался о сущности матери, кем она является и что вынуждена делать, чему его учит, что он вынужден делать как её потомок — ему было всё равно. он жил спокойно, тихо, сам по себе и ни с кем не контактировал, ни к кому не привязывался. Афина смогла испортить жизнь его матери, но у Чонина ничего не отобрала. ему даже повезло родиться в обычном человеческом теле, что было не невозможно — просто редко. а потом появился Сынмин. Чонин много раз пытался понять, почему именно Сынмин. ничего не приходило в голову, никаких догадок. просто нравился и манил. своей простотой, спокойствием, стабильностью, атласными волосами цвета горького шоколада и сладкой, но такой редкой улыбкой, чаще злорадной, дразнящей. если всё время, с кем и где угодно, буквально всегда Чонин чувствовал себя никак, нормально, то с Сынмином ему было хорошо, даже если ничего не происходило. они оба любили дождливую погоду, потому что можно было носить толстовки и свитера, которые они оба любят, комфортно, не взмокая, и с прохладой появлялся очевидный повод чаще держаться за руки и обниматься — холодно же. нужно греться. и Сынмин физикой оправдывал это, как самый настоящий умник: — у животных и людей инфракрасное излучение, Йенна, и тело быстрее поглощает тепло другого, если у них одинаковое излучение. инфракрасное, ультрафиолетовое. поэтому холодные руки быстрее согреются от тёплой части тела. — это какой же? — выгнул брови Чонин, хлопая глазами, принимая наигранно любопытную позу и насмешливо улыбаясь. — да от любой, — в тон ответил Сынмин, в упор смотря на парня, — от шеи, спины, тёплых рук. — не смей подходить и греться об меня больше, — мотал головой Чонин, показывая кулак, — особенно под футболкой, я тебя побью. — как страшно, — дразнил его Сынмин, растягивая последний слог и мотая головой, чем смешил Чонина и получал пару ругательств. — тогда и ты не смей греть свою носяру об мою шею. они всё равно продолжили это делать. руки у Сынмина тощие, кожа да кости, поэтому быстро мёрзли и чаще всего холодные, — и он при каждой удобной возможности, когда никого рядом не было, залезал под футболку или рубашку Чонина. он никогда не признавался, но ему это дико нравилось: а) Чонин очаровательно подпрыгивал и шипел, как напуганный лисёнок, ворчал, но никогда не отгонял; б) руки действительно быстро отогревались. у Чонина же чаще мёрз и тут же краснел нос. он это ненавидел, а Сынмин считал невероятно милым и лопался от желания смять его хлебные щёчки, противоречащие острым скулам, и зацеловать, пока не отогреется от возмущения (или смущения). однако когда Чонин подкрадывался сзади и прижимался, утыкаясь холодным носом в горячую шею Сынмина, тот дёргался и матерился, замахиваясь и хлопая по бедру или ягодице, если дотянется. но никогда не разворачивался, давая «лисёнку» погреть нос. потому что было в этом что-то интимное, что им обоим глубоко внутри очень нравилось, но ни один ни за что не признался бы вслух. такие они два вредины. в любимые дождливые дни они делали разное: зависали в библиотеке, ходили в кофейни, гуляли в парке, валялись у Сынмина на диване и смотрели дорамы одну за другой. в библиотеке и кофейнях Сынмин обычно читал, а Чонин не находил в себе столько усидчивости и делал домашку, которая уже горела по срокам, либо смотрел те же дорамы, на что Сынмин злился, что он идёт вперёд без него, и ворчал. пили американо со льдом или, когда Сынмин решил отказаться от кофеина, зелёный чай. если было совсем холодно — пили горячее, потому что Сынмин промывал Чонину мозги о заботе в холод о горле и здоровье в целом. Чонин надувался, недовольно смотрел искоса, но на новый поток аргументов и примеров айкал, отмахивался и поспешно соглашался, лишь бы Сынмин поскорее замолчал. — ладно-ладно, всё. раздражает. — я раздражаю? — показал на себя Сынмин, усаживаясь застолик, — хорошо, но я не приду лечить тебя от ангины, как бы ты не завыл. — а я и не завою и тебя не позову, — вредным голосом ответил Чонин, снимая с шеи шарф. — кого же ты позовёшь, интересно, — с вызовом спросил Сынмин. — кого угодно, но не тебя. пока болеешь, не хватает только твоих причитаний и поучений. «вот, а я говорил, вот, а ты не слушал, вот, а всё как обычно, а я всегда прав», — выпячивая губы и заламывая брови, Чонин дразнит негромко, а Сынмин рычит в своей манере и замахивается несильно, хлопая по плечу парня и заставляя его смеяться. в парке они медленно ходили под большим прозрачным зонтом, под локти или грели руки в кармане куртки Сынмина, у пальто Чонина карманы неудобно для этого располагались. — хён, не наступи в лужу. — специально щас наступлю. — и будешь хлюпать до дома, как дурак. — и ты будешь идти за руку с хлюпающим дураком, как ещё один дурак. на диване Сынмина было удобно лежать одному, но не вдвоём. только если лечь в определённой позе, в которой оба не могли лежать весь вечер. — твоя нога такая тяжёлая. — твоя задница не легче. — ну она у меня большая. — н-да, ну хоть подержаться есть за что. — йа, мои бёдра для тебя шутка? — не говори со мной неформально, Йенна, — и ощутимый тычок коленом в бок. слишком много, чтоб не привязаться, вечеров прошло со сплетёнными конечностями и пролетающими часовыми сериями дорам. Чонин забывал о всей своей ненормальной жизни в руках Сынмина, дыша ему в шею или свежестриженный затылок, грея его руки на своей пояснице под толстовкой. расцветая, исцеляясь, пропитываясь его запахом, наполняясь теплом до краёв. — зачем ты постоянно мне в шею дышишь? — чтоб ты не дышал в мою. недопустимо проникновение мстительных ледяных лап и любопытной морды туда. — то есть я в захвате всё это время. — ага. — тебе не нравится такое? — я там слишком чувствителен, хищники же в роду, — бурчит в серый капюшон Чонин. Сынмин не услышал. шею Сынмина покрывали рассыпанные бледные шрамики, оставшиеся от опасной операции на позвонках, которая отозвалась девятилетнему мальчику болезненным восстановлением вдобавок к грани смерти. Сынмин смог рассказать об этом лишь раз и вскользь, но Чонин думал об этом каждый раз, как грелся там. иногда, витая в этих мыслях, он выводил кончиком носа между шрамов узоры. Сынмин в шутку спросил, что за карту он рисует там, на что Чонин, не подумав и секунды, ответил — неба. на уютной красивой шее Сынмина вокруг шрамов Чонин рисовал созвездия. и всё обычное с Сынмином ощущалось как магия. Чонин знал божественную магию в лицо и ощущал её крупицы в себе, но эта — совершенно иная. божественная магия нормальна для богов, а эта обычная магия — нормальна для людей. а Чонин не обычный человек, и в этом вся загвоздка. Чонин никогда не хотел, даже не думал о такой обыденной для людей вещи — любви — до Сынмина. поэтому он, кажется, впервые в жизни разозлился, когда мать сказала ему, что он должен сделать. — Йенни, — скрежетает Арахна вместо человеческого вздоха, хватаясь белыми тощими изломленными руками за чёрные одежды на груди, изображая силу её боли. — ты не можешь так грубо говорить с матушкой. ты делаешь мне больно. больно… пауки могут чувствовать боль, да и — кто знает — болевые рецепторы могли остаться в человеческой части её тела. но Чонин очень сомневался насчёт чувствительности матери. всё-таки чувствовать боль присуще нормальным существам, чем Арахна точно не являлась уже несколько тысяч веков. детям Арахны запрещено делать что-либо нормальное. в первую очередь — жить обычной человеческой жизнью. Афина выразилась чётко: «вечно висеть и вечно ткать». что делать Чонину, не имеющему ни прядильных органов, ни прочего паучьего дерьма — непонятно. и он учился плести паутину только двумя руками и из красных ниток, что было странновато. просто тёк по течению жизни, игнорируя «хищнические» порывы противостоять чему-то или кому-то. потом внезапно он захотел противостоять собственной матери — и у него не было шансов. поэтому сейчас он противостоит себе. силой держит себя неприступным, давит ком в горле, заставляет руки тянуть за несколько нитей разом. чем быстрее — тем будет легче? вовсе нет. больше не будет легко никогда. Чонин ненавидит себя до смерти. поначалу было тяжело — Сынмин возмущался, пытался выудить объяснение, хрипел, сжимал в кулаки красные нити, требовательно смотрел в любимые лисьи глаза, кричал; потом, когда он не мог уже сфокусировать взгляд, не получалось произнести ни слова — Чонину стало невыносимо. он ощутил, как глаза влажнеют. за счёт унаследованных данных хищника Чонин способен отыгрывать хладнокровие когда угодно, даже сейчас, убивая любимого, — но слёз сдержать совершенно не в силах. они не прозрачные — отливают в полумраке коридора, присыпая сверху ещё боли ко всему происходящему. его слёзы золотые. Сынмин внезапно кряхтит, давясь кровью, но нет места кашлянуть — настолько туго стянута грудная клетка, и кровь лениво льётся из распахнутого беспомощно рта струёй, пропитывает красные нити на груди, делает их бордовыми. Чонин закусывает губу до крови и впивается ногтями в ладонь, опираясь подбородком на сжатый до побеления кулак. ни одна мышца лица не дёргается, но внутри всё дребезжит и выворачивает от безысходности, ужаса. ни о чём в своей жизни Чонин так не жалел, как о происходящем. он уверен, что прямо сейчас, пока трескаются кости Сынмина, трескается и его сердце. Чонин никогда не думал о том, как выглядит его сердце, но, если бы его спросили в обычной спокойной обстановке, он бы ответил, что его сердце белое. чистое, но из мрамора — никому не доступное и холодное, безжизненное, без крови, ведь по проклятию Афины ему не позволено любить. кто бы знал, что случится, если он влюбится, но это никогда не станет известно — потому что невозможно, воля богини никак этого не допустит. возможно, именно поэтому Арахна выбрала жертвой сыну именно Сынмина. возможно, она не подозревает о связи двух парней, но божественная магия и судьба под волей богини точно творят сейчас именно это — не дают проклятью нарушится. Чонин давится всхлипом, роняя золотые слёзы. истерично в мыслях извиняется перед Сынмином тысячу раз за то, что влюбился в него, и миллион раз проклинает мать за гордыню, и миллиард раз проклинает Афину за тщеславие. слёзы вязкие, тяжёлые, и от напряжения всё лицо чешется, Чонин хочет содрать его ногтями, но лишь проводит пальцами по скуле, собирая вязкое золото. ему не хватает самообладания усомниться, что с ним не так сейчас, почему он плачет, почему золото, почему так больно, но блеск слёз пробивает по нему очередную волну дрожи, которую он уже не может скрывать. Сынмин едва держит свои красивые глаза открытыми, и Чонин дрожит ещё сильнее, едва находя в себе силы смотреть в них. он так ненавидит себя. запутавшиеся глаза, переполненные болью и страхом, падают на тёмный угол коридора, где восседает его мать. её чёрный силуэт выглядит ещё чернее, как истинное зло, на фоне тёмно-красного шёлка. Чонина почти слепит блеск её клыков, когда она вгрызается, смакует гранат, переданный ей Персефоной, и пьёт из винного бокала чью-то кровь. Чонин даже не знает чью, и знать не хочет. он ничего не хочет. голова раскалывается от паники и отвращения. руки не могут двинуться затянуть ещё пару нитей, отказываются. всё тело каменеет, холодеет, бледнеет. мутит и тошнит. как же он себя ненавидит. гранат у греков означал смерть, забвение, но также изобилие, великодушие и надежду на бессмертие. Чонина мутит ещё сильнее, пока он судорожно повторяет проклятия всему греческому дерьму, которое веками вело его жизнь к этому кошмару наяву. сквозь стук сердца в ушах пробивается измученный невнятный звук. залитые золотом глаза натыкаются на покрасневшие от давления напротив. нити обвили Сынмина полностью по самый подбородок, натирая до крови, его некогда красивое лицо побагровело и припухло, глаза едва удерживали осознанный взгляд. Чонин думает, что хочет задушить себя сразу следом за ним. а когда любимые испачканные в крови губы изогнулись в изломанной улыбке, Чонин понял, что точно сделает это. Сынмин изо всех оставшихся сил, которых почти не было от количества боли и внутренних кровотечений, старался улыбнуться напоследок своему любимому лисёнку, прочитав сквозь туман боли и страха по его спрятанным эмоциям, насколько ему самому больно и страшно. вложил в слипающиеся глаза всю нежность, чтобы показать как можно лучше, что он не злится и не ненавидит Чонина за то, что он вынужден сделать. хоть Сынмин и не понимал, в чём дело и почему всё это, но он понимал Чонина так, как никто никогда. Чонин почувствовал, как в его потрескавшееся мраморное сердце, залитое золотом, похожим на его слёзы, впиваются красные как эти нити дротики. глубоко и больно. и навечно. с каждым вздохом впивался новый дротик, с каждым кряхтением Сынмина — десять. когда трясущаяся белая рука потянула за единственную нить, затягивающую все — ещё сотня. измученные глаза говорят друг другу, как они уже скучают по тому, что у них почти было. ещё тысяча дротиков. Чонин не должен дольше его мучить. миллион дротиков. ни одного живого места на каменном сердце. он уверен, что чувствует, как умирает вместе с возлюбленным. но Сынмин уже не дышит, а Чонин остался живым. только не душевно. жизнь теперь — настоящий ад. как же хочется рухнуть, исчезнуть, избиться в кровь, не дышать, прижать ещё тёплого парня к груди и сделать невозможное — вернуть время вспять и никогда не натыкаться на внимательные завораживающие щенячьи глаза. колени подкашиваются. золото льётся ручьём на пол перед клубком кровавых нитей и окропляет их, словно изысканное древнее полотно. красивое лицо корчится от невыносимой боли и беззвучных рыданий. бледная рука сжимает безжизненную покрасневшую, по которой стекают струйки крови от глубоких нечеловечесих натёртостей. посторонняя белая рука с длинными ногтями ложится на дрожащее плечо Чонина, ласково поглаживая. — хорошая работа, сынок. ты отменно применил всё, чему матушка тебя учила. ты был бы отменным пауком, Йенни… ну ладно, поупиваться и тем, как ты расправляешься с человечишкой, можно. Чонин хочет оглохнуть. он не хочет помнить эти слова до конца своей жизни, отныне полной ужаса, боли и отвращения. что же он наделал. любимый сын Арахны хотел просто любить. теперь золото его слёз блестит на алой паутине, пропитанной кровью его возлюбленного.