Нет положения выше милосердия

Меня спрашивали: почему она? А я отвечу: она светоч и невообразимая горечь — так я понял с первого взгляда на портрет её. А потом открылась вся судьба, и Настасья Филлиповна стала ещё более дорога мне, так кольнуло в сердечке, что сомнений не возникло. Она, этот ангел, мечтающий о тепле, подвергался много лет с детства от Тоцкого. Как её, девочкой, заставляли. Мне кажется, человеку не можно это вынести! Она отвергла, называя любовь мою слишком чистой, а себя "поношенной" и прочее прочее. Ты знаешь, друг мой, что это не так. Это не гордость у тебя, а тот переизбыток сердца, когда застрадаемый человек если не нож к горлу своему приставляет, то себя обрекает. Обрекаешь себя? К Рогожину и скрываешься? Ты позволишь обнять тебя и облегчить твою муку? О, кто я такой, ведь Бог неравно посылает нам страдания, а ты перенесла, как кидали тебя во тьму и раздирали. И вот сейчас, рядом со мной наконец, ты говоришь о нас, о пьесах в театре, о книгах. Твоя душа восторженна и почти удивительно свежа. Настасья Филипповна, ты знаешь, что ради одной улыбки твоей, только прикажи, я себя толкну в пропасть. Я сам подставлюсь всей лютости мира и всем наказаниям. С тобой в сердце полно. С тобой в сердце полно и песня там новая. Мне хорошо, когда ты не страдаешь. Прошли те дни. Зов мой тогда бился по ночам: "Вернись! Ах, только не к Рогожину! Можешь ли ты...со мной?". Я задыхался несколько проклятых месяцев, думая о том, что ты узнала во мне того самого человека, и всё равно кинулась живьём невесть в какую жизнь и ещё пуще твоё страдание, чем прежде. Как ты себя ненавидишь. В тебе бьётся ненависть. Вот, если я приложу руку к груди, то не нужно мысли читать. Ты выпьешь вина в один день беззаботно с Рогожиным, а в другой убить себя попросишь, утопишься. Но ещё страшнее то, что чувствуешь нынче, это нечто страшнее смерти, можно вот так бедную девушку из года в год губить, так, что на долгое время никакая смерть не поможет. Боже мой, до чего ты прекрасна. До чего прозрачен твой взгляд. Ты даже не можешь представить, что во мне. Любимая, сжалься надо мной. Будь со мной, когда-нибудь в моей жизни. Никогда я так тебя не понимал. До сих пор каждый день в часы пустоты, каждый час вдохновения постигаю на мгновенье то, о чём ты не в силах молиться. Тебя хочется прижимать к груди, спрятать в себе, поцеловать сквозь все цепи и цепи, не дать убить себя… У меня даже закрадывалась мысль, чтобы твоё страдание стало хотя бы просто по мне, а не той силы, что извергла тебе судьба. Ты плачешь, и по заповеди я утешу тебя. И без заповеди. В любом случае. Я чувствую этот колющий предмет, что терзает тебя, бедного человека. Хочешь, чтобы я украл на рынке все корзины цветов? Кто-то скажет причуда — нет. Ты на грани. Вот, смотри, я подхватил. Да, я вор, но это почти не грех. Ты слышишь: я много могу "грешить", лишь бы тебя, друга, облегчить?! Что это по сравнению, как ты врезаешь свои дрожащие запястья в дубовый стол и дышишь редко, как пар поднимающийся от земли, уже не способная плакать простым смертным. В воспоминаниях о прошлом, должно быть. Глаза мои расширяются. Сострадание до самой выси берёт. Что это, в конце концов? Лучше бы ты плакала! Я с тобой. Я обклею мягким этот дурацкий стол. Отчего мне так трудно порой выговорить имя твоё. Чарующее в тысячу звёздочек, имя, что ранилось когда-то остро беспримерно. Мне хорошо с тобой. Слишком открыт и стеснён любовью до дрожи в горле. Я тебя люблю. Я. Тебя. Люблю! "Тёмная туча ударила страшной громовиной!" "Тебе показалось, это кошмар, всё хорошо." Обнимаю. Наше общее тепло в сердцах, хочу слушать его всегда. — Мне бы хотелось дышать тобой полностью. Анастасия вдруг сама сдёргивает с себя платье, и оно падает, как с афинской богини. Она тихонько стискивает ненужную вещь на мне, мешающую почувствовать любимого человека. Мы не женаты. Но я целую твои белые руки, нежнее ранних роз из Швейцарии, и волнением светлым горю: — Давай дышать вместе. Ты и есть моё дыхание. Когда есть жизнь твоя в счастии, тогда счастлив я. Её глаза приобретают наконец жизнь. В них исчезает самоненависть, страхи, она тянется к моему презренному теплу, как к тоненькой ниточке. Бери. Бери всего меня, создание чистое. Она умрёт, если нашему теплу не суждено возникнуть в это благословенное время. Не должно быть так. Никогда, слышишь? Не дам тебя в страдание. Пускай, мы скоро поженимся. А если и нет, пусть, да сколь бы я "грешил", Бог весть, хоть в ад! Да я люблю тебя и не отпущу более, моё сердце отчаянно колотится: "С тобой, с тобой. Ныне и всегда." Твой счастлúвый всхлип и ласковые очи. Кажется, я сам не могу сдержать стон, и в глазах так влажно, срываются слёзы, как тепло с тобой. Что мне ещё отдать за такую благодать? Да всего меня забирайте, лишь бы нежною рукою она трепала по чувствительной спине. Я, кажется, сам до этих пор, был в скудной серости, не подозревая о рассвете столького счастья. Миг один с жизнью прочей несравнимый. И много этого, как пóлно и мало, можно мне поймать дыхание твоё? Можно мне поймать? Я с ума сойду, дай мне жить! Дай драгоценное дыхание...