Проклятая чистота и чистое проклятье.

*** — Я хочу тебя поцеловать. — кидает она невзначай, сидя на нашей кровати, разглядывая меня сверху вниз. — Не боишься отравиться? — моментально поднимаю на неё голову, пока заклеиваю её вновь разбитое колено. ***       Она была чиста, я был проклят. Предназаченная лишь для нас константа, общепринятая аксиома, неопровержимый факт и достоверное доказательство.       Её глаза — кусочки солнца, маленькие святила для заблудших и неугомонных душ, приют даже для уродов и мертвецов. Там жили звезды, луна и солнце, там всегда тепло и хорошо.       Мои — ржавчина, что чуть светлее обычного. Мои — крик болота, грязи, отвращения.       Её волосы напоминали мне ржаное поле, словно её там и слепили. Словно она дитя луговое, накормленное листками цветка-сахарка и напоенное каплями сладкого дождя.       Мои волосы пропахли потом и землёй. В них купались кровь и слезы, мешались чужие соки и слюни, путались ветки и камни. Они цветом были похожи на презрение, одиночество и смерть, на страдания, муки и агонию.       Её руки были покрыты шрамами, ссадинами и синяками. Я терпеть их не мог, не мог на них смотреть. Ибо каждый из них покоился не только на бледных плечах и хрупких предплечьях, но и на моем сердце. С разочарованным бормотанием я всегда наносил специальную мазь из цветов цинсинь и шелковицы на её боевые ранения, чтобы чудесный холст был чист и прозрачен, благороден и невиннен. Её кисти пахнут чем-то сладким, наверное свободой и яблоками, а пальцы длинные и тонкие, до жути грациозные. Подушечки пальцев и ладони наощупь немного грубые от оружия и постоянных приключений, как и её душа. Её ногти всегда аккуратно подстрижены и подпилены. Я помню, она как-то болтала целый день без умолку и рассказала, что её любимая форма ногтей — овал. Не знаю, почему ещё держу это в голове, бесполезность.       Мои руки ни на что не годны. Ими можно только убивать, но не возрождать, разрушать, но не восстанавливать, ломать, но не строить, причинять боль, но не лечить. Хотя она всегда говорила, что ей нравятся мышцы на моих руках, нравится, что я достаточно сильный, чтобы на них её носить. И её всегда завораживала моя татуировка на плече. Для меня она была напоминанием о том, что я есть. Что я не человек, никогда не был им и никогда уже не стану. А раз я не человек, то и в людском обществе мне не место. Меня там не ждут, там каждый хочет кинуть мне в затылок камень и вонзить в горло нож. Этот рисунок, слабо светящийся в темноте зелёным флуоресцентом для меня предсказание страданий. Бесконечных страданий. Ничего необычного. Мои руки тоже в шрамах, ужасающих и убогих, они стали отражением моей души. И душ других. Душ, умерших благодаря моим рукам. Мои ладони тоже шершавые, часто перемотаны тряпками вместо бинтов из-за глубоких порезов, а ногти сгрызены. Мои руки ни на что не годятся, кроме как на убийства, разрушения и проклятья.       Её немножко пухлые губы пахли яблоками и любовью. Они всегда были мягкими и слегка блестели на солнце. Она очень мило их облизывала, когда волновалась. И очень грубо стирала большим пальцем кровь, если разбивала в новом смертельном бою. Прелесть.       Мои губы пропитались кровью, были обкусанными и сухими. Мерзость.       Её любовь всегда была искренней, без инородных примесей. Без фальши, лицемерия, насмешки, лжи, бесчестия и уродства. Она любила так, как не любит никто. Каждое её действие, направленное в мой адрес всегда пахло нежностью и трепетом, заботой и преданностью. Ни одно её слово не преследовал цели сделать мне больно, не собиралось меня калечить. Она была очень внимательной к деталям. И любила много говорить. Я всегда слушал, слушал всё, что она мне рассказывала и никогда не перебивал. Её голос чудесен. Она любила дарить бессмысленные подарки, без повода. Просто потому что. Иногда я просыпался по утрам, а возле меня на тумбочке стоял букет цветов с запиской: «от Люмин, надеюсь, тебя это обрадует <3». Или я приходил поздно ночью, а на столе лежал миндальный тофу, пока она сама уже видела пятые сны в нашей общей постели. Она всегда была очень мудрой. Когда я вёл себя как последнее говно, громко ругался на неё без причин и отталкивал её от себя, она лишь с улыбкой разбивала все мои барьеры, коротко целовала в уголок губ, трепала по волосам и уходила. Недалеко. Ненадолго. Я всегда знал, где её найти. Она пряталась в одном том же месте: этажом ниже меня, у хозяйки Верр Голдет. Она всегда ждала, когда я сам соизволю прийти, могла просидеть там час, другой, третий, пятый, двенадцатый, день, два, три, неделю. Пока я не подходил к ней сам, она не смела приблизиться. И когда я все же приходил, долго извинялся, а иногда и плакал, она с улыбкой прижимала меня к своей груди и тихонько гладила по волосам. Напевала мелодию, очень красивую, но мне незнакомую. Мы могли сидеть так долго. Минуту, две, пять, десять, тридцать, час, два, три, шесть, день, два. Она не смела меня торопить и никогда не осуждала. Когда я успокаивался, мы приходили ко мне, обсуждали все с самого начала, а потом много и долго целовались. Она очень любила, когда я гладил её талию, а я любил, когда она слегка сжимала мою шею. Мы не могли насытиться друг другом. Мы воровали друг у друга кислород. Мы останавливались, чтобы вздохнуть и начинали этот круг заново. Падали на кровать, я изучающе гладил её тело, а она с шеи переходила на мои ребра, спину. Я не могу это признать, но я любил облизывать её щеки, нос, губы, лоб, шею, ключицы. Я вёл себя как собака. Она не была против. Она заливисто смеялась и прижимала мою голову поближе к своему худому телу. Она любила меня и научила любить. Любила меня. Любила. Любила.       В один день она пропала. Ни записки, ни прощания, ни голоса, ни запаха. Я перевернул весь Ли Юэ, пытаясь найти хоть что-то. Хоть слово. Хоть взгляд. Хоть момент. Ничего. Тишина. Пустота. Создалось впечатление, что не существовало её здесь. Что не было такого человека вообще. Все лишь бестолково руками разводили, говоря одно и то же: "мы её не видели". Именно тогда я испытал настоящее отчаяние. Было ужасно оно. Отчаяние невкусно. Оно как смерть, только более солёное, от слез и дыхания. Это больно, утопающе. Эта тина меня затягивала, выкручивала мне руки и ноги. Новое распятие. Новое жертвопригошение. Новые мучения. Тогда я подумал, что это моё наказание за все грехи. Очередная плата за свои ошибки. Но почему цена столь велика?       Я плакал. Много. Задыхался. Метался. Снова искал. Снова проваливался. Снова гряз в своей трагедии. Снова. Опять. Ещё раз. Умолял её вернуться. Но она не слышала. Не хотела слышать. Я почувствовал себя использованным. Ненужным. Брошенным. Я умер.       Я был отвратителен, я до сих пор отвратителен, я всегда думал, что не заслуживаю её, что я не достоин, что она со мной лишь из жалости, я пытался себя в этом убедить, чтобы не привязываться слишком сильно, не привыкать к её любви. Я старался. Но все равно оказался не готов прощаться с единственным меня приютившим. Единственным кто меня слышал. Кто верил. Смешил. Любил. Научил любить. Почему так рано? Не надо, пожалуйста. Вернись! Вернись! Вернись… ***       Она вернулась через три года. Я её не узнал. В горле встал ком, глаза широко распахнулись. Я будто попал в фотографию. Замерло все. Даже моё сердце. Я оглядел её с ног до головы. Где звезды? Где прекрасные звезды в её глазах? Где блеск солнца? Отражение луны? Их было не найти. Звенящая пустота и безысходность. Безразличие и апатия. Я увидел в её глазах себя. Я боялся этого. Она еле стояла на ногах. Еле держалась в этом мире: она готова была упасть. Быть может, держалась за меня. Её щеки в крови, из носа струйка крови, белое платье окровавлено, по бедру течёт кровь. Кровь. На ней. В руках не меч, но нож. Волосы спутались, в них застряли какие-то листья и травинки. За ухом торчал кровоцвет. Руки её дрожали. Она слегка улыбнулась, как улыбалась только мне, свою ладошку на моё лицо положила и прошептала: — Поцелуй меня, пока я жива.       Нет сил противиться её завораживающей, но сломанной красоте. Я поцеловал. Старался нежно. Не причиняя вреда и боли. Но она сама набросились на меня. Я почувствовал вкус отчаяния на своём языке и запах слез в воздухе. Она кусалась, давилась, задыхалась, толкалась, обнимала, шарила руками по телу, придушивала, царапалась, лизалась, снова кусалась и снова задыхалась. Я отстранился первым. Тяжело дыша, через силу я взглянул ей в глаза. Сердце пропустило удар. Что-то во мне оборвалось. Она смотрела будто сквозь меня, не замечая. Она застыла как статуя, оцепенела. Будто и дышать перестала. Кончики её пальцев заледенели. Руки перестали трястись. -- Сяо...       Спустя мгновенье она потеряла сознание. Я умер дважды.