Нити

      Запах кофе щиплет ноздри и странно струится по глотке вниз.       Порко прихлебывает из своей кружки громко, как будто бы агрессивно, со стуком приземляет ее обратно — и тут же откидывается на спинку стула; глаза то ли прикрывает, то ли закрывает совсем — не разглядишь отсюда.       Ресницы короткие, а тени отбрасывают длинные — лицо мажется серыми потеками, трескается морщинами во внезапном болезненном выражении.        Порко о чем-то думает, и вот эта вот мысль, наверное, была не из самых приятных.       Он насквозь пропитан кофе — черным, теперь без сливок; а еще много курит и воняет табаком — не от одежды уже, а от тела, от кожи — словно сам сигарета, только не дымится, но все равно тлеет и осыпается.       При Райнере он больше не курит. И прячет сигаретные пачки.       Райнер промахивается иголкой, тычет себе прямо в палец. Засмотрелся. Тычет еще и еще намеренно — вдруг удастся проснуться из этого странного сна?       В пару месяцев хоть до этого. В лет семнадцать, двенадцать, в глубокое детство, в другую жизнь. Поменять что-то, предотвратить, по-другому сделать, будущие ошибки предугадать, не совершить, сделать новые — может, после проснуться снова.       Или пойти по старым следам, еле заметным, но отдаленно знакомым — не собьешься; пойти и оказаться прямо вот здесь еще раз. Иначе зачем существуют вещие сны?       Райнер все пытается пришить пуговицу к рубашке, но исколотые пальцы не слушаются, гнутся едва-едва, будто чужие, сами к нему кем-то другим пришитые.       Если так подумать, то своих родных пальцев — как и многих других частей тела — он лишился уже давно. Отращены новые, не чужие и не свои. Кем-то бережно из суррогатного мяса вылепленные. От настоящих не отличишь.       Райнер перехватывает подступивший к горлу спазм, давит. Для верности снова тычет в себя иглой, чтоб вернуться сюда обратно, пелену содрать с глаз. Рубашка перед ними расплывается бесконечным белым полотном.       Спазм отступает — и получается кашель. Тихий, глухой, но Порко слышит. Истолковывает по-своему и предлагает, не открывая глаз:       — Я могу заварить тебе чай.       Райнер быстро-быстро глотает загустевшую вдруг слюну. Старается не дышать, мелко кивает сам себе. Отвечает:       — Спасибо. Я буду кофе.       — Не будешь.       Порко выдыхает тяжело и со свистом — наверное, простудился, потому что весна в этом году холодная и в самый разгар апреля ночами стоит мороз, но отопление уже отключили. Стены совсем ледяные, а Порко терпеть не может спать с краю.       — Может, ты меня еще на цепь посадишь?       Он на ощупь находит кружку, тянет за черное ушко.       — А зачем? Ты и без нее образец послушания.       С угрюмой короткой усмешкой — или Порко кто-то выбил из легких воздух перед глотком.       Запах кофе щиплет ноздри и странно струится по глотке вниз.       Все запахи стали странными, будто обретя теперь если не материальное, то почти ощутимое, вязкое, противно желейное — они въедаются в Райнера, проходят насквозь, по пути сворачивая в узел желудок с кишками, таятся плотным осадком на слизистой носа, и приходится везде носить их с собой; «какое к черту сырое мясо, Браун, откуда ему здесь взяться?» — но нет, Райнеру не кажется, просто вонь свежей крови за ним по пятам (или вместе?) ходит, и блевать охота каждые полчаса.       У запахов появился цвет и характер. С некоторыми можно сосуществовать, а некоторые наоборот выворачивают наизнанку. А потом эти некоторые меняются местами, иногда по нескольку раз в день. Порой запахов, с которыми можно сосуществовать, не остается совсем. Только мысли о том, чтоб скорей задохнуться.       Порко пахнет кофе — потому что пропитан им насквозь. И этот запах вызывает тошноту все реже.       Райнеру нельзя пить кофе, но очень хочется. Пахнуть так же, как Порко.       — Смог сегодня хоть что-то поесть? — спрашивает Порко тихо, и эта негромкость очерчивает в его голосе что-то похожее на нежность. Прорезавшееся мягкое.       Или кажется? Собственное тело обманывает, затевает коварные игры с эмоциями, теперь обнаженными.       Райнер мычит неопределенно, перебирает в голове воспоминания — да, удалось сегодня погрызть сухари, которые, благо, не имеют запаха. Обглодать парочку маленьких яблок, которые Порко где-то достал, принес небольшой мешок — крохотные, зеленые, уже залежавшиеся немного, поэтому с буро-пятнистыми бочками. Но кислющие настолько, что это перебивает тошноту, когда рвет даже от обычной воды.       Райнер и так часто чувствовал, что он в своем теле не один. Но теперь все случилось слишком буквально.       Он помнит свежие ощущения после получения Бронированного, и это очень похоже с тем, что происходит сейчас — внутри зарождается еще непонятное, почти осязаемое, и будто бы ты уже другой человек, хотя вроде бы тот же, но организм перестраивается стремительно и заметно, приспосабливаясь к новой части себя, выделяя особое место. Странно, трепетно, жутко немного. Очень волнительно.       Теперь Райнер носит в себе не только силу титана, но и кое-что еще. Кое-кого.       Он понял сразу почти — прошло что-то около двух или трех недель. Просто однажды проснулся после бессонной ночи, посмотрел в зеркало и понял, что в этом человеке напротив теперь полтора (или два с половиной?) Райнера и половина Порко. Арифметика получилась простая, но страшная.       Порко он тоже сказал сразу. Уже успев обрисовать в голове, что тот примерно ответит: «Я могу обратиться и вспороть тебе живот одним когтем. Интересно, аборт занесут в мой послужной список?». Или: «Мне все равно, разбирайся сам». Или ничего не ответит, просто растеряется и разозлится. Уйдет. Сделает вид, что не имеет к этому никакого отношения.       Но Порко не съязвил, не разозлился и не ушел. Даже не удивился, только ноздри раздул широко, как лошадь, зубы сжал и ворчал сквозь них.       «А чему я, по-твоему, должен был удивиться? Что от секса бывают дети?».       Зима уже заканчивалась, а все равно стояли морозы, и голос его вторил скрипучему снегу.       «Интересный же ты, Браун. Какой из тебя защитник, если ты сам себя защитить не смог?».       Райнер молчал и слушал, а волосы дыбом стояли от осознания того, что Порко вообще после этого с ним говорит. Что не послал куда подальше, не вспылил и не оттолкнул.       Того, что Порко принял его. Их.        В этой и так для двоих тесной тайне теперь было трое.       Оказалось, что двое — уже клубок, запутанный намертво, но в нем появились ясные нити, за которые можно цепляться — вот они начали называть друг друга по имени не только ночами; вот Порко отдавал Райнеру свою порцию еды, говоря, что не голоден. А затем началась тошнота, и Райнер отдавал свои порции Порко — оба схуднули, но Райнер будто бы смягчился телом, лицом, скулы утонули в щеках, а острый всегда подбородок внезапно скруглился.       Связь нельзя было увидеть или нащупать, но она обвилась вокруг Райнера, крепко держа — так, что ноги теперь не подкашивались; она маскировалась, умело сливалась со всем остальным вокруг, и можно было думать, что ничего особо не поменялось.       Запреты на вредное и помощь по делу — резкая роспись Порко в причастности к происходящему, ни больше ни меньше, но чернила все-таки были едва приметно разбавлены, если вглядеться и надумать себе что-то сверху.        Почему бы не питаться иллюзиями, если хотя бы от них не тошнит?       Тренировались в спарринге только вместе — Порко сам шел уверенно к Райнеру, выбирал себе в пару для боя, а ребята подтрунивали: «обиженный Галлиард все никак не отыграется на бедняге», и нихрена они на самом деле не знали.       Они не знали, что Порко не дрался в полную силу. Что был осторожен, насколько это возможно, чтоб никто не заметил, как его руки касаются Райнера: смыкаются пальцы на коже и тут же слабеют, чтоб не оставить следов, не выпачкать синяками; как он хватается цепко за торс, но аккуратно смещая ладони в стороны от живота, чтоб лишний раз не дотронуться, не надавить.       Не сделать больно.       Порко поддавался даже несколько раз — это был лимит его гордости; а Райнер валил его на пол и сразу старался в лицо заглянуть, увидеть хоть что-то в глазах, чего ни разу не видел до этого, не мог разглядеть в топкой полуночи.       Раньше Порко никогда не подпускал его настолько близко к себе. Потому что всходило солнце — и нити, яркие ночью, тут же рвались.       Теперь появились новые — прозрачные, прочные, и Райнеру хотелось удержать в руках хоть одну, но Порко умел вовремя прятать взгляд.       Их связало то, что уже ни за что не порвется.       Рубашка собирается под онемевшими пальцами, морщится с отвращеньем и жалостью, пялясь на Райнера.       — Они узнают, — произносит он, заглядывая в ее пустые глазницы-петлицы. — Они узнают и заставят меня от него избавиться. Или сразу убьют.       — Пусть попробуют.       Отчего-то темнеет вокруг, и Райнер дергается, как от удара, комкает неловко-отчаянно ткань, и та шуршит, откликаясь.       Мама учила его, что все тайное однажды становится явным. Хотела, чтоб Райнер вырос достойным, а хороший сын и гражданин — тот, которому скрывать нечего. С чистым разумом и белоснежной совестью.       Мама страшно расстроится, когда обо всем узнает.       Она точно не хотела, чтобы Райнер повторил ее же ошибку.       Порко оборачивается резко, жжет потемневшим взглядом — и в этот раз Райнер не дергается, даже не дышит, а глядит на его косоватый оскал.       — Пусть попробуют, — повторяет Порко отрывисто. — Я тогда здесь камня на камне не оставлю.       — Тише, — на выдохе, в ужасе, — Замолчи, ты с ума сошел, что ли?       Не надо рассматривать стены, чтобы знать, что у них есть уши — а еще глаза и иногда рот, а еще не только у стен, но и у постелей, пологих крыш и всего-всего Марлийского неба над их головами.       Они узнают. Или знают уже.       — А ты у нас, получается, в здравом уме?       У этой дороги и правда нет никаких развилок. По ней придется идти до конца.       Страх — всего лишь осадок в сосуде души, и он взметается, только если потрясти хорошо; Райнер не боится, но от мысли, что Порко не шутит, во рту становится предательски сухо и ноет живот.       Тревога — дрейфующие ошметки осадка. Беспокойство — колебание в сосуде мутной воды.       Надвигается шторм.       — Нет, это полный… Пойти против командования, тем более применить силу — это безумие. Ты не можешь.       — Поспорим?       Райнер, кажется, слышит рык полусонных, пробудившихся противотитановых орудий. Видит на периферии горящие улицы — костьми наружу. Обломки, осколки и черепки. В центре сцены — титан Челюсти, громящий марлийский город.       С ракурса Бронированного, ему помогающего.       В общем безумии надо держаться вместе.       — Тогда я с тобой.       — Исключено.       — Я не спрашиваю твоего разрешения.       Порко кривит губы в очень знакомом изгибе — обозленном, и это значит, что сейчас он выплюнет в Райнера порцию яда и придется оттираться от едких слов весь остаток вечера; потому что сейчас вся душа наизнанку, и грубость растворяется в ней слишком легко, отравляет тут же.       Райнер бы с радостью вырвал эту чувствительность; не тщательно скрытую раньше, а, наверное, даже не существовавшую. Но, быть может, он просто не помнит.       Тело играет против него. Рождает новое и будоражит забытое старое.       Но Порко в ответ не грубит. Взгляд у него быстро стынет, тяжелеет — отвердевший металл после ковки — и падает вниз. Пальцы скребут деревянную спинку стула.       — Сейчас не думай об этом, ладно? — бормочет в пол Порко, — Тебе вообще думать вредно, перенапряжешься еще с непривычки. Оставь это мне.       Он неопределенно качает головой, как-то диагонально — шею пронзает сухожилие от ключицы до мочки уха, прячется, снова мелькает; Райнер сглатывает рефлексом, хотя во рту до сих пор нет слюны.       Кофе и табак. Если продраться вглубь, разделить гущу запахов на составные и абстрагироваться от каждого, можно найти истинный, который принадлежит только Порко; Райнер помнит, что самый насыщенный запах запутан в его волосах — столько раз он в них зарывался ночами, носом вжимался в колючий затылок, чтоб отпечатать в памяти и затем собирать по крупицам.       Сейчас бы просто лицом к лицу, немного поближе. Уловить его отдаленно в горечи кофейных зерен. Попроситься понюхать шею. Как глоток жизненного необходимого.       Голова песком рассыпается, еще раз темнеет в глазах — кровь прилила. Это все гормоны, это все тело-предатель. Тянет в зыбучие чертовы омуты.       — В следующей кампании может потребоваться Челюсти, — Порко снова смотрит на Райнера, и тяжелый свинец в пальцах плавится, даже можно попробовать ими пошевелить. — Я не уверен, это только догадки. Чуйка. Я не верю ни в какие предчувствия, кроме своего. Будет хреново, если меня отправят.       Тело реагирует на него эхом. На каждое движение, интонацию, каждое слово, направление взгляда — тело в ответ то холодеет, то наливается жаром; пружинятся и расслабляются мышцы, дыхание срывается на вздохи-клочки, а затем углубляется.       Это потому что они теперь связаны, а нити между короткие. Дернется один — второго поволочит следом.       — Да. Еще хреновее будет, если ты там погибнешь.       Порко улыбается и морщится — что ты несешь, мол. Райнер сам не знает, зачем говорит очевидное: конечно, без Порко он не жилец, да и с ним тоже, скорее всего; но без этой переменной формула потеряет смысл — полутора Райнера и половины Порко слишком мало, чтобы поставить в конце равно.       — Только не начинай ныть. Ничего со мной не случится, — отмахивается, все еще улыбаясь. — Разве я могу вас тут бросить?       Вас.       Конечно, он имеет в виду других Воинов.       Это слово проходит сквозь уязвимое тело навылет, задержавшись чуть-чуть в животе — внутри вроде бы что-то щекотно зашевелилось, но по срокам рано еще. Значит, кишки завернулись в десятый узел.       — Ты бы лучше переживал за себя. Бронированного они точно здесь не оставят спокойно отсиживаться, а на войне толку от тебя мало будет. Если не вообще никакого. У тебя уже замедлилась регенерация.       «Переживать за себя» для Райнера звучит как абракадабра.       — Я отправлюсь на передовую, если понадобится.       — Больной, — бросает Порко беззлобно. Но вскакивает, оказывается рядом, по пути успев споткнуться о свой же стул и отшвырнуть его к стене. — Ты что, полчаса с одной пуговицей ковыряешься? Дай сюда.       Он садится на кровать Райнера, прямо возле него, и отбирает рубашку вместе с иголкой и нитками.       Близко, почти лицом к лицу, но Порко опускает голову над шитьем. Он пышет теплом — человеческим, настоящим и полным смеси из разных запахов, среди которых можно уловить лучший, самый любимый; и Райнер придвигается вплотную, липнет плечом к плечу. Наблюдает, как в чужих пальцах ловко снует игла.       Нитки светлые и крепкие. Держат незаметно, но надежно.       — Получается, у меня есть тебе подарок на День Рождения, — почти шепчет Райнер, как бы случайно наклоняясь сильнее, касаясь кончиком носа светлых волос. Мыльно пахнет шампунем, пахнет Порко, его кожей, феромонами, всем этим природно-первобытно-зверино сочным, что прошибает тут же.       Тело отзывается и дрожит в квазиприпадке. Можно списать на холод.       Порко вскидывает недоуменный взгляд, шарит им недолго по Райнеру. Потом понимает.       — Когда я считал, выпадало на конец октября.       — Накинь еще неделю.       — Все равно раньше одиннадцатого, — он рвет нитку зубами. Дергает на пробу пришитую пуговицу. — Успею стать папашей до юбилея.       В этом возрасте рано, конечно. Но в их случае нужно торопиться жить.       Вот мама Райнера родила его поздно.       А еще папа Райнера ее бросил, и до сих пор осталось загадкой, была ли у них любовь, или все получилось так же — случайно, нелепо и нежеланно.       Маме пришлось растить Райнера в одиночку. Потому что папа не хотел, чтобы в его отпрыске была элдийская кровь.       Наверное, Порко тоже не хотел бы, чтоб в его ребенке была кровь Брауна. А Райнер вообще не хотел никакого ребенка и крови в нем, только случай все за них сам решил. Кости были брошены невезучими игроками.       Есть ли у них любовь — тоже пока что загадка.       Райнер точно идет по знакомым следам.       Он хочет попросить Порко: «мне жить осталось всего ничего, ты о нем позаботься, пожалуйста, не бросай»; спросить: «он что-то для тебя уже значит?». Сказать: «мне очень не хватало отца». И добавить еще: «надеюсь, ты на него не похож».       Но тогда нити сильнее запутаются — они свежерожденные, новые, неопробованные. Нужно осторожно. Шаг за шагом — как приручение.       — Я могу потрогать?       — М?       Райнер не успевает вынырнуть из каши в своей голове, вязнет. Замечает только, как Порко быстро отдергивает протянутую к нему руку, сжимая в неловкий полукулак. Спугнул.       Сейчас он скажет «неважно» и отодвинется. Не любит повторять.       Но Порко лишь размашисто пожимает плечами, слегка толкая Райнера.       — Живот твой потрогаю?       На последних гласных его голос совсем садится, и это тоже можно свалить на простуду. Конечно, это совсем не смущение.       Как удобно, когда внутреннее можно припрятать за внешним. Только это сродни дешевому маскараду — вроде маски абы какие надеты, а все равно узнаешь то, что за ними. Но молчишь, потому что надо играть по правилам.       — Да, — аккуратно отвечает Райнер. Боится потревожить воздух вокруг лишний раз, потому что через него проходят нити. — Ты можешь не спрашивать.       Он чувствует, как они резонируют. Поэтому говорит еще:       — Ты можешь трогать меня когда захочешь.       Это то, что не поддается логическому объяснению; на что нельзя натянуть слово «влюбленность», которое тут же лопнет, потому что оно слишком маленькое, хрупкое и культурное, оно не способно объять все вот это, что происходит сейчас с Райнером, уходящее своими корнями туда, где еще не существовало рассудка; проросшее и возвышающее теперь над разумными мыслями, доводами — это внутренний компас, что-то вроде заложенного с рождения знания, которому настало время проснуться, и как раз это, наверное, и зовется инстинктом — когда тело само подсказывает, что будет лучше и правильней.       Правильно — быть рядом с Порко, и плевать, что они друг другу почти никто — так диктует в новом положении тело; эти нехитрые схемы были написаны и вшиты в подкорку кучу миллионов лет назад, когда человек еще был животным.       Поэтому так тянет к нему физически и не находится ни сил, ни желания сопротивляться.       Поэтому так замирает сердце, когда его ладонь касается живота — совершенно обычного, пока еще плоского — и поэтому Райнер впивается в Порко взглядом, что-то снова ищет в его лице, ему-то мозги не плющит гормонами, и, наверное, думать выходит трезво; Порко — надежный парень и за поступки свои привык отвечать, но так хочется, чтобы из этой чаши, наполненной аккурат до краев самым необходимым, выплеснулось хоть немного избытка, чего-то сверх меры нежного; капля совсем неуместной, короткой ласки, без которой можно было бы обойтись, но не удалось, не хотелось.       Чтобы его тоже тянуло к Райнеру.       Порко водит ладонью рассеянно, тоже пытаясь что-то нащупать внутри — то ли в животе, то ли в себе. Наконец говорит:       — Я ничего не чувствую.       Райнер перестает дышать, но улыбается. Пытается.       — Я пока тоже. Знаешь, как будто просто отравился. Но на самом деле у него там уже пальцы есть на руках.       — Еще не лупит?       Райнер снова начинает дышать, и первый выдох — это смешок.       — Нет, нет конечно. Еще слишком рано, только месяца через два или три, он же сейчас крохотный совсем. Видишь, даже живота еще нет.       У Порко краснеют уши. Он сконфуженно убирает руку, но остается сидеть на месте, бормочет под нос «ну откуда я знаю», и Райнеру тоже неловко — он тоже раньше не разбирался в таком и даже не мог подумать, что однажды будет штудировать медицинские книги, разглядывая иллюстрации с эмбрионами-головастиками.       Райнер хочет сказать: «ты обязательно почувствуешь, просто нужно время, ты обязательно его полюбишь», но это все глупо, наивно и невпопад. Не в этих обстоятельствах, не в этой истории. Нити только сильнее запутаются.       Райнер спрашивает:       — Ты не жалеешь?       — Нет, — Порко раздраженно трет переносицу, и голос у него твердый. — И больше не спрашивай меня об этом.       Райнер кивает и хочет сказать что-то вроде «ты не должен». А еще отчаянно хочет прижаться к Порко, но не рыдать, а просто бесслезно трястись от ужаса, растерянности и бессилия, от всех остальных незнакомых и острых ощущений, которые свалились на голову и сменяют друг друга стремительно; он тоже хочет услышать: «ты обязательно почувствуешь, полюбишь его», потому что на самом деле Райнер ни черта не понимает, что он испытывает к этому новому существу и что вообще должен испытывать, как вести себя, как поступать; и поэтому его неосознанно тянет к Порко — единственной крепкой опоре посреди этой бури, когда очень страшно не выдержать и рассыпаться, а вокруг никого, и даже на себя положиться уже не выходит.       — Спасибо, Порко.       — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.       Райнер сам не знает, о чем сейчас думает, плохо ему или хорошо, может выдернуть из мешанины только «как же так получилось?», которое ни о чем конкретном, а в общем и обо всем.       Порко кладет ладонь ему на затылок, притягивает к себе, и теперь они точно лицом к лицу, совсем близко, но хочется податься еще немного вперед — чтоб склеиться кожами, слиться в одно.       — Ты это прекращай, — предупреждает он медленно, выделяя каждое слово. Удерживая, будто Райнер куда-то может сбежать.       А Райнер не может и не хочет бежать, потому что наконец полной грудью вдыхает его густой запах, в котором побледнели оттенки кофе и табака. Это действует как наркотический анальгетик — успокаивает и кружит голову, приглушает тревожные мысли, а вдобавок и все остальные; природа придумала все за них, отладила механизмы, и остается только довериться, следовать внутренним зовам, которые шепчут, что этот запах равно безопасность.       — Я никуда от тебя не денусь.       Эту фразу Райнер не слышит, но воспринимает на уровне чувств; не ощущает и то, как Порко сжимает свободной рукой его пальцы, не замечает, как краска все же вышла за четкий контур, хотя так пристально наблюдал, так хотел поймать эту нежность, но психика протащила ее украдкой мимо сознания сразу в свои погребки — отпечатала в теле.       — Я сам со всем разберусь. — говорит Порко, — Твоя забота сейчас — чтобы с ним ничего не случилось. А моя — чтобы ничего не случилось с тобой. Понял? Все нормально будет.       На кивок Райнера не хватает, и в согласии он просто закрывает глаза.       Плечам становится легче.       Может, на самом деле он давно мечтал об этом — чтоб кто-то забрал его дремлющий страх и унял тревогу. Чтобы кто-то защитил его самого.       Порко его об этом не спрашивал, но Райнер точно ни о чем не жалеет. Хочет сказать: «я рад, что мы связаны».       Пусть даже это случилось незапланированно.       Он чувствует, как Порко прижимается щекой к его. Как мажет кончиком носа по линии челюсти, щекочет выдохом кожу.       — У тебя изменился запах. Как раз два с лишним месяца назад. А я-то думаю, что так воняет в комнате последнее время.       Значит, с Порко тоже это происходит.       Два месяца они не были близки, потому что все перевернулось вверх дном, и теперь потребность в нем ощущается до одури остро.       Горячий всполох в груди — еще один знак от тела; а когда слепнешь, нужно идти на тепло.       — Я нравлюсь тебе? Скажи.       Райнер спрашивает это, потому что не успевает остынуть от обдавшего сердце жара. Прикусывает сухой язык, и оказывается даже не больно.       Внезапная прохлада снаружи, на лице — Порко отодвинулся и смотрит теперь ему прямо в глаза. Все еще закрытые.       — Райнер, — зовет он мягко.       Райнер поднимает веки — и впитывает в себя его взгляд.       Порко отвечает на языке, где нет ни звуков, ни алфавита; без слов, без единого жеста — это тоже про нити, про нечто совсем глубинное, которое теперь у обоих одно на двоих, соприкосновение в общей точке, безусловное понимание; там нет речи и разборчивых символов, но можно выразить то, что никак не удастся вслух, там взаимодействие друг с другом — слабые шевеления этих внутренних плит, тектоника подсознания, и, прислушавшись, Райнер получает ответы на вопросы, которые даже не задавал.       Слышит: «я отдам за вас свою жизнь», хотя Порко все так же молчит.       Наверное, это всего лишь затянувшийся беспокойный сон.       — Не хочу просыпаться, — тихо произносит Райнер.       — Кошмары не длятся вечно.       Он только сейчас чувствует, что у Порко холодные руки.       Зато очень горячая шея — Райнер роняет устало голову, млея от запаха кожи, сползает лбом на грудь, которая вздымается мерно, и собственное тело подстраивается под спокойный ритм дыхания, под ровный пульс — словно становится продолжением чужого.       — Это не кошмар, — возражает Райнер, — Просто очень странный сон.       Порко кладет подбородок ему на макушку.       — Значит, поспим еще немного.       Обнимать его — как хвататься за последний целый обломок, который вдруг стал важнее всего остального, потому что посреди океана хвататься больше и не за что, даже если все равно рано или поздно придется утонуть, так и не добравшись до берега, все равно — короткая передышка, возможность ненадолго застыть, не барахтаясь; как рыть себе могилу перед расстрелом, когда небо вдруг становится пронзительно голубым, а воздух на вкус так сладок, и хочется хватать его ртом еще и еще, даже если конец неизбежен и до него осталось совсем немного — хочется хвататься за жизнь, за Порко, за новые чувства, ощущения в животе и в сердце, непознанное и неиспытанное, человеческое.       У них еще все впереди — только хватило бы отведенного времени.       — У него уже бьется сердце?       — Да. Давно уже.       Порко шмыгает носом, резко вдыхая воздух. И какое-то время молчит.       — Расскажи мне, — просит глухо, теряя окончания слов. — Ну, о нем. Я видел эти твои книги. Расскажи. Я хочу знать, какой он сейчас.       Сильнее сжимает в своих руках Райнера.       — Если так сильно хочешь, сделаю тебе кофе. Только некрепкий и неполную кружку. Там, кстати, еще сухари остались.       Райнер прижимается в ответ.       Нити между ними завязываются в новые узлы.