Три откровения для Аль-Хайтама

Хайтам устало трет переносицу и откладывает книгу в сторону — с чтением на сегодня придется попрощаться. Он делает ставки, насколько сильно Каве надрался. Пять-шесть шотов? — Хайта-а-ам. Три бутылки вина? — Хайта-а-ам. Иди ко мне!.. Полбутыли хмельного? — Ну Хайтам, лиственная твоя голова, неси сюда свою заносчивую задницу! Ящик. Шампанского. Невпечатленный, Хайтам идет на звук икания и шороха. Каве оказывается лежащим в диагональ кровати, одна штанина свисает с его лодыжки. А еще у Каве довольная улыбка обмазанного сметаной кота, влажная рубашка после прошедшего слепого дождя, прилипшая к телу, и отчетливый стояк, соблазнительной дугой прорисовывающийся сквозь нижнее белье. Но сейчас не об этом. — Хайта-а-ам, — снова тянет Каве и расплывается в улыбке шире, хотя казалось бы куда больше. — Ты пришел. Великая Кусанали, дай ему терпения. Хайтам складывает руки на груди и впивается Каве в лицо самым невозмутимым и полным раздражения взглядом, который ему только доступен. — И зачем звал? Я занят. Далее следить за Каве даже забавно — он хмурит брови, будто и сам не зная ответ, потом округляет губы, пухлые и ярко-розовые (все же любимое красное вино?), медленно облизывает их языком. Хайтам следит, как острый кончик языка исчезает во рту, и через мгновение понимает, что его провели. Как ребенка, перед которым покачали любимой конфетой, а затем спрятали в карман — не мечтать, чтобы карман магическим образом исчез и лакомство упало ему в руки, просто невозможно. Каве — засранец — усмехается. Лишь на силе собственного превосходства над пьяным похотливым животным с именем Каве Хайтам держит себя на месте. — Ты жестокий, — ноет Каве, и Хайтам фыркает. Звучит почти как комплимент. — И зачем я тут весь из себя такой красивый лежу? Чтобы ты стоял в углу и смотрел, как я… Оу. Каве вдруг меняет свою обиженную мину на ухмылку, еще лукавей предыдущей, и это внезапное «оу» Хайтаму очень, очень не нравится. Затем Каве опускает руку себе на член. И сжимает вокруг него пальцы так, что даже в паре метров от него Хайтам видит, как сквозь ткань проступает контур вен, а капля смазки ложится темным пятном. Хайтам собой гордится, что сглотнуть удается практически бесшумно. — Я все слышал. Блять. — Тебе показалось. — Но я даже не уточнил что, — это хитро и подло, и вполне в духе пьяного Каве. — Будто это меняет наличие у тебя слуховых галлюцинаций. На это Каве поджимает губы и решает предпринять действия активнее — проглаживает ладонью вдоль ствола, большим пальцем обводит крупную головку. Затем спускается ниже, все так же через белье захватывает пригоршней яйца, аккуратно мнет их и перекатывает по пальцам. Член от всех манипуляций пульсирует и становится только больше, наливается кровью до предела, натягивая ткань, и Хайтам ловит себя на том, что смотрит на это безотрывно, как завороженный. Во рту собирается слюна. Кажется, Каве на время забывает о его присутствии — если сначала он смотрит Хайтаму в лицо, глубоко дыша через рот, то затем он ныряет ладонью под белье и закрывает от удовольствия глаза. Когда Каве начинает мелко толкаться в сжатый кулак — Хайтам смотрит. Когда Каве другой рукой оглаживает себе бедро, а затем ведет выше, ныряя под край рубашки и оголяя подрагивающий от частого дыхания живот — Хайтам заставляет себя смотреть. Когда от Каве слышится первый стон — протяжный, низкий и такой сладкий, отчего возбуждение выжигает его изнутри — резко, все и дотла, у Хайтама срывает крышу. — Смотри. На. Меня, — он хватает Каве за челюсть, вздергивая на себя, нависает сверху, став на локоть и упершись коленом в кровать. Каве тут же послушно открывает глаза. В них — ярких и безбожно красивых, только трезвый холодный расчет. Вот же ж сука. — Сработало, — полный довольства Каве закидывает руку себе за голову, и ткань рубашки натягивается, облепляя плечевые мышцы, выгодно подчеркивает переход от плеча к груди. Хайтам сглатывает. Над головой не хватает изображения театрально громко лязгнувшего капкана. Каве хочется удушить ровно настолько, насколько же и трахнуть. Он помнит того щуплым — ранимая созидательная душа и горячий нрав в трогательно стройном теле. Фонтейн пусть и славится своим технологическим прогрессом, но от него же и страдает — жить, не ослабев физически, в нем было невозможно. Переехав в Сумеру, Каве не просто изменился. На покровительственных землях Кусанали он ожидаемо расцвел, отдаваясь делу во весь свой талант, а его запал подарил ему глаз бога. Это все еще оставалось поводом для издевок со стороны Каве и ворчания от самого Хайтама, но не признать чужие старания он не мог. Любая работа должна быть по достоинству оценена, и Хайтама искренне радовало обрести себе равного противника по спаррингам. Вертлявость Сайно ему весьма поднадоела. К несчастью Хайтама, помимо семимильного овладения двуруком и нескончаемого потока архитектурных идей Каве разжился восхитительным телом. Местная еда и тренировки дали ему выносливость и в меру пропорциональную мускулистую фигуру, а воздух и солнце — гладкую, отливающую белым золотом кожу и посветлевшие пряди в волосах, а еще привили любовь к просторным легким одеждам. Хайтам, слишком погруженный в собственные дела, не особо успел заметить изменения, как из тонкого бледного юноши, будто лирического героя, сошедшего со страниц каких-то второсортных романчиков, Каве стал… ох, кем стал. Шире себя прежнего в два раза, почти сравнившийся с Хайтамом ростом, красующийся собой через имеющую определенную степень прозрачности белую рубашку. С другой стороны Хайтам никогда не питал иллюзий на свой счет — он был статен, умен и по сумерским стандартам более чем хорош. Ему писали признания в стихах, ловили на улицах, подсовывали записки с предложениями встретиться в определенное время, не смахивающее на обеденный перерыв. Даже завышенные от партнеров ожидания и излишняя дотошность не разгоняли кандидатов из очереди. Хайтаму не нужны были отношения, поэтому он ничего не менял — записки выкидывал, от предложений молча отворачивался, а еще ловил на себе почти завистливые взгляды Каве. И все продолжалось бы как продолжалось — Хайтам тешил бы себя вниманием и цапался, спуская пар после академической возни на не менее вспыльчивом соседе. Но затем к соседу начали приходить письма и записки. На столе — появляться цветы и подарки, а Хайтаму пришлось с усилием сморгнуть, чтобы осознать, что «почти завистливые взгляды» на него больше не бросали. И это больно, на удивление, очень больно ударило по самолюбию. О, каким он дураком был, ох, каким. Мысль к нему снизошла, когда, вернувшись затемно, он увидел уснувшего за чертежами Каве. И за воротником у того — точно над ключицами — красовалась парочка ярких, насыщенных засосов. Хайтам помнит, как вскипела в нем кровь. Как он хлопнул дверями, разбудив Каве и получив на утро от него гору возмущений, отчего Хайтам почти порвал на Каве злополучную рубашку, но ему было все равно. Хотя нет. Наоборот. Ему было слишком не все равно. Хайтам испытывал ревность. Чистую, до ничтожного примитивную и самую яростную. С самого начала это осознание его бесило. И пусть со временем ревностного огня в нем поубавилось, но и не пропало. Улучив момент, Каве щелкает его по носу. — Дразнить тебя все так же весело, — расслабленно сощурившись, Каве смотрит на него, словно знает, о чем он думает и когда ныряет в собственную голову. И для Хайтама — когда-то, когда взгляды стали дольше, а прикосновения откровенней, — это стало еще одним открытием. — А ты все такое же похотливое животное. Хайтам не будет признаваться, что он, к своему огромному стыду и фантастическому удовольствию, в этом Каве не уступает. — Кто-о бы говорил, — Каве подается бедрами наверх и одновременно перехватывает его за пояс, с силой усаживая на себя. Это позорно и одновременно горячо, как легко разъезжаются по простыням у Хайтама ноги. Каве прижимает его к себе — широкими ладонями заставляя двигаться, обхватив за задницу, — будто Хайтам и не весит ничего, прокляни Селестия выбор им двуручного меча, — с оттяжкой проезжается крепким членом меж ягодиц, по мошонке, по вставшему ответно члену, а затем проделывает весь путь снова. И снова. И снова. Хайтам стонет сквозь сжатые зубы, когда чувствует, как его член под давлением жмется к животу, и этого звука достаточно, чтобы Каве воспылал азартом ярче. — Ну же, покажи мне себя. У меня так удачно закрылась сегодня сделка, тебе не кажется, что я заслуживаю небольшой награды? «А не пошел бы ты», — хочется сказать Хайтаму, но он не говорит, потому как знает, что Каве с удовольствием пойдет. «К заказчику своему за чаевыми сходи», — хочется съязвить Хайтаму, но он не говорит, потому как он лучше откусит себе язык и совершит несколько не отдающих законностью поступков, нежели пустит Каве к кому-нибудь другому. «Ах, вот почему ты прикинулся надравшимся, о блядство, сделай так еще», — вертится у Хайтама в голове, но он не говорит, потому как убежден, что по его виду и так все ясно. Все же он выдавливает: — Подам прошение в Кшахревар. Уверен, твой даршан так и горит желанием выдать очередную бесполезную грамоту, — на его словах Каве аж загорается. — Так и быть, подпишу своей рукой. — Может, лучше кончишь на нее? — внезапно в него вжавшись, Каве игриво подкидывает его на своих бедрах — ощущение, что он собирается трахнуть его прямо через одежду, невыносимое, и только благодаря упору на руку Хайтам не бьется своим лбом о чужой. — Или твоя сперма будет вместо чернил? Для заполнения. Под громкий грудной смех Хайтам задыхается от чужой наглости и грязного языка. А еще оттого, что Каве совсем не рассчитывает силу. — Изврат. — Да, за это ты меня и обожаешь. С каждым толчком дистанция между ними сокращается, и Каве в один момент ловко подлавливает его губы в поцелуй. После этого Хайтам слабо понимает, что происходит дальше — тело движется само, руки стягивают влажную рубашку, зубы оставляют несколько отпечатков у Каве на шее. Теперь шея Каве принадлежит только ему. Как и весь Каве. С долгами, с полными жизненного огня глазами, с сильными руками, так охуенно трогающими его там, где надо. Каве не идеален, по честным подсчетам Хайтама, не вписываясь в его бюджет ни материальный, ни моральный, но это, оказывается, не особо-то ему и нужно. Для Хайтама, чувствующего, как чужой горячий член сладко пульсирует у него внутри, это является третьим откровением. Но по счету явно не последним.