Frreakout

— Роял-флеш, — размеренно проговаривает Тара и кладет свои карты на темно-коричневый стол, взглядом оценивая, как поведет себя человек напротив. — Блядь! — мужчина, роняя с края стола свой стакан из-под пива, закрывает лицо руками и нечленораздельно рычит. — Какого хуя? — Не я пишу правила. Отдавай ставку. — Да ты же, сука, по-черному играла! — проигравший вскакивает из-за стола и перегибается через него к оппонентке. — Показывай рукава! Эдгар, обычно восседающий на шатком стуле в дальнем конце бара и молчаливо наблюдающий за перепалками, встает. Громкий скрип деревянных ножек о паркет предупреждает взбудораженного человека рядом с Тарой об опасности, но тот ничего не видит и не слышит. Или не хочет ничего видеть и, тем более, слышать. — Покажи. — Незнакомец еще сильнее перегибается через стол, а Тара, спокойно оценив его взглядом, переключается на Эдгара. — Уведи его. Эд слушается, грубо оттаскивая настырного пьяного мужика и толчками выпихивая его к небольшой резной дверце. День за днем ситуация повторяется. Все как всегда: пьяный игроман, Тара, подтасовывающая карты, Белль, врывающаяся в бар с целью выпить еще несколько пинт пива и снова рассказать одну и ту же наскучившую всем историю про ограбление банка соседнего города и, конечно же, Эдгар, с ненавистью наблюдающий за всем этим балаганом последний год. Может, чуть больше. Наскучило? Определенно. Спасали вечера, когда в заведение приходили матерые преступники и действующие бандиты, рассказывали, каково было жить в их время и пели песни под расстроенную гитару. Эдгар тоже играл на ней. Когда понял, что не может играть на своей. Забирал домой к пожелтевшим от времени и солнца стенам, на слух подкручивал колки и сочинял самые простые, небрежные и безропотные мелодии, на которое только был способен. А потом в приступе гнева бил по струнам и называл это настоящей музыкой. Ничего не приносило настоящего удовольствия. Тара не была плохой. Не была язвительной сукой, или, как вариант самой плохой нормы, не была злостной главой их небольшого союза; но только потому, что с этой ролью успешно справлялась Белль. «Банда Золотой руки» — пафосно, нелепо, пошло. Переоценка своих сил ведет к тому, что имидж «банды» нужно будет поддерживать. А когда в ней с горем пополам набирается четыре человека — Эдгар, Сэм, Белль и Тара (с чьей человечностью можно смело поспорить), становится не до шуток. В «Золоте», как они сами себя прозвали, не было никого достаточно плохого. Зато все поголовно были «досточно ужасными», чтобы втайне ненавидеть друг друга. Чтобы было вечное недовольство чужой работой и личные конфликты. — Давай, мужик, съебывай уже. — Эдгар толкает неизвестного за две небольших деревянных двери, и, пока тот всеми силами упирается, недовольно зыркает на Сэма в углу. — Никакой, блять, помощи. — Сам разбирайся. — Бронсон усмехается и, скрестив на груди руки, облокачивается на стену. Молниеносный тотчас же вспыхивает, грубо вышвыривая посетителя оккупированного Золотом бара. Кулаки, от злости и досады сжатые с такой силой, что становилось даже больно, чешутся в желании набить кому-нибудь лицо. Сэм с вызовом поднимает брови.

***

И вот, в очередной раз разгромив маленькое старое помещение, он снова оказывается на улице, точно так же, как и какой-то клиент несколько минут назад. Руки неприятно саднят от полученных повреждений, а скула, куда пришелся первый и наиболее болезненный удар, медленно приобретает синий оттенок. — Выблядок, — цедит сквозь зубы Эдгар, доставая из посеребренной коробочки, украденной у какой-то добродушной девушки пару месяцев назад, дешевую сигарету. — Сэм, почему ты, в конце концов, не можешь просто промолчать? — Научись сам делать свою работу. У тебя ее не так много. — Бронсон, с подбитым глазом и разбитой губой, тянет руку к собеседнику с немой просьбой дать прикурить. — К тому же ты вечно лезешь на рожон, а когда получаешь, то сразу винишь окружающих. Молниеносный озлобленно вздыхает. Вечер в их родном городе, как всегда, не проходит без какого-нибудь отвратительного события. Но такое стало уже привычным: сколько раз Эдгар вылетал из этого бара за драки? Сколько раз сам кого-нибудь выпроваживал? Как часто он, избитый и разъяренный, курил самые дешевые сигареты за углом здания и смотрел на едва мерцающие звезды? Привычка наблюдать за светилами появилась давно. Так же давно, как в его пустой и погрязшей в какой-то черной материи жизни появился Фэнг. Эдгар мотает головой, чтобы отвлечься от потока воспоминаний, и поднимает глаза к небу. Все поменялось. Изменился и он; попав под крыло Белль, только и смог, что стать полным ублюдком. Иначе на пустынных и сухих задворках Северной Мексики не выжить. Фэнг не был… особенным. Но он был в его жизни ровно столько, сколько нужно, чтобы оставить глубочайший след на сердце. Ровно столько, чтобы почти каждый чертов день, даже спустя год, напоминать о себе вывесками, газетами, чисто сыгранными мелодиями и звёздами. Именно звёздами. Нельзя вспоминать; но так хочется хотя бы на несколько секунд воссоздать в голове все это, напомнить самому себе, каково это — быть рядом с ним. Каково садиться на деревянное крыльцо, грязное от пыли и песка, вскрывать бутылки темного эля с потертыми этикетками и смотреть, как Фэнг, недовольно промычав что-то по поводу большого количества алкоголя, все-таки не отказывается от бесплатного. Мириады белых точек на черно-синем полотне стали для них заменой счастья. Заменой счастья Фэнгу и Эдгару стала такая же пыльная, как крыльцо, полутораместная кровать и невесомые поцелуи в лоб с утра, а после — сокрытие всех следов проведенной вместе ночи. Этого не должно было случиться. Этому нельзя было продолжаться. Как оказалось, платформа с шумным и невероятно длинным поездом — вот, чего не должно было случиться на самом деле. Если бы не было всей этой безразмерной толпы плачущих женщин с платками, сырыми от слез, с приторно-усталыми голосами, полными печали от скорой разлуки, если бы не было маленькой девочки, которая, поднимаясь на носочки, тянулась к новому сомбреро Эдгара с просьбой примерить «красивую шляпу», если бы не было плохо пропечатанного времени отправки на желтом билете Фэнга и не было бы… самого Фэнга, то, наверное, жизнь Молниеносного сложилась бы иначе. Он бы не скучал так сильно и не жалел так сильно о том, что упустил и во что превратил сам себя. Поклявшись никогда не бить людей, в первый же день после отъезда возлюбленного Эдгар подрался с Сэмом Бронсоном за барной стойкой местного салуна. И с тех пор официально стал завершением квартета «Золотой руки» Белль. И сразу же опустело сознание. Полутораместная кровать велика, двух бутылок пива много, а сотни тысяч отблескивающих жемчугом звезд слишком обширны и красивы для его черствой душонки. — Ты тот еще уебок, Эдгар. Когда мы только встретились, я не знал, что станет с тобой. — Бронсон вздыхает, втаптывая окурок в золотистый песок, пока еще не остывший после дневной жары. — Даже не знаю, моя ли это вина? Должен ли я был вести себя по-другому? — Слишком поздно об этом думать, Сэм. Здесь, — Эдгар медленно, словно хвастаясь тем, насколько хорошо он знает все земли и песчаники родного города, водит рукой вокруг себя, — иначе не выжить. Если бы мы не встретились, рано или поздно мне бы пришлось стать жестче. — Мне жаль. — Тебе нужно было сказать это год назад.

***

«Я напишу тебе, как только доберусь до Лос-Анджелеса!» И десятки неотправленных Эдгаром ответов. Письма, большой стопкой занимающие место на пустой книжной полке, вызывали постоянное и беспричинное чувство стыда. Он подавлял его в себе мыслями о правильности прекращения общения. Чувством, что сделал верный выбор, не дав отношениям продолжения. Фэнг не любил его. Просто, по законам их личного вестерна, никого другого не было рядом. А Эдгар? Даже если любил, это не имело значения.

***

В последнее время вспоминает все чаще. Тара все недоверчивее косится, будто бы зная всю историю его жизни и из-под полы белой шляпы осуждая единственным оставшимся глазом, Белль все реже посещает собрания, хотя, как выяснилось, собиралась вместе со всеми своими товарищами на какое-то крупное дело, а Сэм все безразличнее относится к делам, которые не затрагивают исключительно его жалкое эго. — Слышала? — кивает Сэм Таре и зажимает в зубах папиросу. — Говорят, что будут снимать что-то. Почему именно здесь? — Потому что наш город — единственный, где нет опасной группировки. — Женщина тасует карты, раскидывает их в несколько стопок и отсчитывает еще пять. — Мы не будем им мешать. Нас всего четверо. Эдгар берет в руки четыре карты и смотрит поверх них на цепкие пальцы Тары в надежде подловить момент, когда она снова начнет жульничать. Но этого, как всегда, не происходит. — Сегодня? — Да. Мне тоже сказали всего пару дней назад. Каре. Четыре туза. Эдгар смотрит на Сэма и более чем уверяется, что ситуация с его картами точно такая же. За игрой в покер, где победитель определяется с самого начала, проходят несколько скучных и жарких часов. Эдгар зарывается носом в красную бандану и, окинув взглядом помещение, закидывает ноги на шаткий деревянный столик. С мечтой переехать из этого города Молниеносный проживет всю оставшуюся жизнь, потому что знает, что нигде ему не будут рады. Чертова Америка, где каждый верит в возможность выбиться из пыльных салунов и уехать в большой мир, и где лишь единицам удается это на самом деле. Фэнгу удалось. О чем же он писал в своих письмах, пока не понял, что ответа не последует? О каких-то съёмках. О том, что его коллега — кажется, звали Лолой — та еще стерва, но отлично справляется со своей работой. Про солнечные улицы Лос-Анджелеса, доброжелательных людей, доступность всевозможных товаров и услуг. Писал о том, как скучает по родным тихим улицам и тоскует по Эдгару. «…мне очень тебя не хватает. Знаешь, кажется, письма от тебя не проходят. Ты можешь перепроверить адрес? Я напишу еще один, Бастера; он мой приятель на съёмочной площадке. Эдгар, знаешь, иногда мне кажется, что с момента нашей последней встречи прошли десятилетия. Я чувствую, что изменился. Как только у меня появится возможность приехать, я точно это сделаю. Для того, чтобы посмотреть, как изменился и ты. Это ведь не плохо? Люблю тебя больше звёзд. Фэнг.» Сердце бьется быстрее. «Люблю больше звёзд». Фэнг любил придавать значение любой мелочи, которая происходила в его жизни, а потому признавался только такими несуразными способами. Последнее письмо пришло чуть более полугода назад. «…съемки продвигаются отлично. Эд, единственное, о чем я готов умолять — напиши ответ. Я понял, что ты не делаешь этого специально, и я не знаю, в чем причина. Прошу. Одно-единственное письмо. Скажи, что с тобой все хорошо. Больше звёзд, помнишь? Фэнг.» Двери салуна неприятно скрипят. Эдгара снова вырывают из раздумий, и, чтобы как-то скрыть свое смятение, он недовольно закатывает глаза. Внутрь, громко топая ногами, заходит Белль, а вслед за ней — еще примерно пять-семь человек. — Приехали. — Тара собирает со стола карты и прячет их где-то в полах белого плаща. — Эдгар, следи, чтобы ничего не произошло. — Почему я? — Следи. — Женщина недобро косится. Значит, возможности отказаться не будет. Вся новоприбывшая группа неловко мнется на пороге. Молниеносный понятия не имеет, кто это, но раз сказали следить — значит, лучше слушаться. Иначе проблем будет еще больше. Первым внутрь помещения решается зайти высокий крепко сложенный мужчина, который, по-видимому, является главарем этой банды. Банды? Кучки туристов, которых занесло на эти пустынные просторы с целью посмотреть на одинокие кактусы и злосчастный каньон. По-городскому длинные и широкие брюки, черные подтяжки, галстук в светло-серую полоску и темного цвета берет. Они только что сошли с поезда; иначе объяснить нелепый для погоды внешний вид было нельзя. Пока мужчина направляется прямиком к Эдгару, второй, уже молодой парень, восторженно вертит головой по сторонам и громко вздыхает. — Да это же прямо как… Как в этом, как его? «Большом ограблении поезда»! — Ты уверен? — доносится сзади незнакомый женский голос. — Не помню там ничего такого. — Не мели чепухи! Сцена где-то в конце… на десятой минуте, что ли? Все танцевали и… — парнишка поправляет светлые волосы, которые лезут в глаза, и трясет головой. — Я поняла. — Собеседница резко его обрывает, а сама взглядом следует за неизвестным в берете. Эдгар всматривается. Темные, будто бы бордовые волосы, простое длинное платье с кроваво-красными полосами и… горжетка? Его передергивает. Целая. Платиновая лисица со стеклянными неживыми глазами и поникшей головой. — Мне сказали, что вы готовы помочь с расселением. — Подошедший кивает и протягивает ладонь. Эдгар отвечает неохотным рукопожатием. — Базз. — Могу. За стойкой стоит хозяин. — Эд пытается взглядом найти худощавую фигуру Барли, но, нигде не заметив этого ворчливого старика, с недовольством вздыхает. — Понял. Молниеносный, за стойкой записывая в журнал имена клиентов и выставляя счет за проживание в откровенно плохих комнатах, удивляется количеству приехавших людей. Незнакомые имена следуют друг за другом, одно — Джанет — и вовсе записано с ошибкой, а потом Базз оборачивается и зовет кого-то еще. — Бастер! Бегом сюда. Бастер. Имя звучит, как что-то смутно знакомое и очевидное. Эд бегает глазами по собственноручно записанному списку. Лола. Та самая, со страшной горжеткой. В руках у каждого из группы людей какие-то чемоданы, мешки и коробки с реквизитом. — Да-да. Запишите меня, — паренек спотыкается, перехватывая зажатый в руке массивный штатив от камеры. — И еще Фэнга. Он куда-то ушел, сказал, ищет подружку. Скоро будет.

***

Эдгар пулей выметается из салуна. Наобум идет в сторону какого-то разваленного деревянного дома, все доски которого давно сгнили и почернели от времени, а потом сворачивает за угол. Спрятаться. Нельзя, чтобы его видели. Злость и негодование. Кулак, впечатанный в темно-серую мягкую древесину, саднит неприятно и больно. Фэнг. Здесь. Северная Мексика. Ничего не перепутал? Имя слишком резало слух. Зачем же он приехал? Разве ему не дали понять, что отношениям не суждено длиться вечно? Но пока что Эдгар не видел его сам. И не должен был вовсе. На сколько они приехали? Месяц? Три недели? Около того. Если он понял все правильно, то нужно как можно скорее добраться до дома. Запереться там, заколотить все окна и не высовываться несколько десятков дней. Молниеносный бьет себя по голове в попытке ускорить мыслительные процессы. Ему страшно. Но чего именно он боится? Того, что решил все за двоих? Возможной встречи? Осуждения в глазах, взгляд которых, цепкий и пронзительный, помнит до сих пор? В первую очередь Эдгар боится себя. Боится того, каким он стал — сломленным самим собой, съеденным собственными мыслями и не оправдывающим своих же ожиданий. Он стал преступником, грабителем и местной звездой боев со ставками. Потому что играл, беспощадно выбивая из оппонентов качества, ненавистные в самом себе. Но разве могло быть страшно встретиться с тем, кто испытывал к тебе нескрытое восхищение? Пусть Фэнг — всего лишь парень, как какой-нибудь странный обожатель или бывший близкий друг, это значит лишь то, что он может скучать по былым временам. Но не требовать от Эдгара чего-то еще. Ведь ему нечего будет предложить.

***

Зря он так сильно себя пугал. Просидев за разобранными досками с торчащими в разные стороны гвоздями целых два часа, Эд, наконец-таки переборов в себе первобытный страх, наскоро перевязывает бандану и встает с горячего песка. Вечереет. Дорога до дома обходным путем занимает долгие десять минут. Здание встречает наружными пустотой и унынием, покосившийся забор — протяжным скрипом при слабом дуновении ветра, а женщина, отшатнувшаяся в сторону при виде Молниеносного, задает тон последующей встрече. Их встрече. Этого можно было ожидать. Эдгар понял, где найти того, кому едва ли не поклялся в любви и кого так жестоко отверг в самые нужные минуты. Понял, что ничего не сможет сделать со вспышкой интереса и досады на самого себя. Он изменился. Со спины видно, что его плечи, покатые и выступающие в какой-то легкой рубашке, стали крепче. Даже так — не видя лица Фэнга — Эдгар знал, что тот как никогда уверен в себе. Волосы отросли. Все такие же темные, вьющиеся на концах и блестящие в закатном солнце. Загар, полученный благодаря солнечному Лос-Анджелесу, и чистая, без единого изъяна, одежда. Эдгар не двигается. Стоит и про себя просит парня напротив обернуться, а иначе снова нагрубит, оттолкнет и запрется в родных стенах. — Так и не увиделись, — бурчит про себя Фэнг, и голос его, огрубевший, но все такой же солнечный и резвый, наносит сокрушительный удар. Эд скучал. Правда.

***

В доме сухой воздух режет легкие, яркий свет слепит глаза, а пустота, заполонившая буквально все вокруг, щемит сердце. Молниеносный садится на излюбленное мягкое кресло с большой рваной дырой на спинке и тянется в угол, где, обросшая слоем пыли, стоит подаренная когда-то самым дорогим человеком гитара. Крутит колки. Зажимает вторую струну на пятом ладу, потом третью — на четвертом, и на слух пытается хотя бы таким образом настроить инструмент. Ненависть. Не ясно, к чему именно, но кажется, что ко всем людям, которых он когда-либо встречал. За то, что те добиваются успеха, а Эдгар, не сумев с первого раза сыграть нужную мелодию, со злости хочет выкинуть гитару в окно. — Ты позвал меня внутрь, чтобы продолжать молчать? — Фэнг, оставшись на пороге, вопросительно поднимает бровь. Изменился. Уже не робеет при виде Молниеносного. — Я не мог оставлять тебя на улице. Зачем ты приехал? — У меня съемки. На этом короткий диалог подходит к концу. Сердце бешено стучит в грудной клетке от досады и обиды. Вот он — Фэнг — с нелепой прической, в ковбойской шляпе, ловко одолженной у соседа, бежит по сухому полю, где только что собрали урожай, и с разбегу врывается в объятия Эдгара. Громко, так, что грудь разрывается от невесомого счастья, смеется и утыкается в открытую шею партнера. Они сидят на злосчастной террасе, выбирают любимую звезду и шепчут друг другу на ухо первое признание. Но Эдгар, конечно, верил, что со временем это пройдет. Верил даже тогда, когда в его отвратительно неудобной кровати лежал стыдливо прикрывший глаза Фэнг и, стараясь не показывать волнения после произошедшего, слабо мямлил про мечту переехать в большой город. А Молниеносный с восторгом смотрел, как поднимается и опускается чужая грудная клетка в холодном лунном свете, как путаются мягкие волосы, как несколько капель пота на шее стекают вниз. Потому что это принадлежало ему. Он не мог отказаться, пусть и знал, насколько ужасно — быть с Фэнгом. Насколько неправильно и грязно сминать его мягкую кожу под собой и целовать сухие бледные губы. Несколько минут переходят в мучительные полчаса, затем — в бесшумный час. Фэнга нет на пороге. Но и звука захлопнувшейся двери не было. — Нет, этому не уйти, — бурчит под нос Эдгар, напевая песню, услышанную когда-то давно из уст пьяной Белль, — нет, это что-то, что я ненавижу. «Эти мысли не могут выйти из моей головы.» Вслух не произносит. Только краем глаза, перебирая блестящие струны, замечает движение в коридоре и поднимает голову. Фэнг стоит на пороге комнаты со стопкой пожелтевших писем в руках. Каждое из них, бережно заклеенное и выпрямленное, теперь вскрыто и наверняка прочитано. В глазах обоих — смятение. — Твою мать! — Эдгар бросает гитару на пол и рывком приближается к гостю. — Какого черта? — Почему ты не отослал их? — Фэнг крепче сжимает бумагу в руках с такой силой, что хрупкие листы начинают мяться и шелестеть. Эда с головой накрывает ненужными воспоминаниями, но он, продираясь через эту болезненную стену, выхватывает несколько писем и окончательно сминает в какие-то комья бумаги. — Эдгар! — Зачем ты их взял? — Молниеносный тянется за еще несколькими посланиями, но Фэнг отшагивает назад и смотрит в упор со сквозящими в глазах непониманием и смятением. — Я же знал, что тебе не стоило приходить. — Ты сам впустил. — Парень делает еще одно движение назад. — Эдгар, пожалуйста, скажи, почему ты не отправил ничего из этого? — Тебе должно быть все равно! — Эд, наконец, окончательно выйдя из себя, тянет за руку бывшего партнера и перехватывает какую-то часть стопки. А потом, осознав, кого и как касается, мгновенно отскакивает назад. — Прочитал? Теперь уходи. — Верни. — Я сказал тебе выйти из моего дома, Фэнг. Мы не должны были видеться. Никогда больше. — Эти письма адресованы мне! Черствый идиот, неужели ты забыл обо всем, что писал тебе я? — Фэнг повышает голос и, едва ли не срываясь на крик, тут же хрипло продолжает: — Ты же читал. Все до единого. И писал ответы. Я приехал к тебе спустя сраный год с мыслями, что ты, о Господи, мертв! Но, Эдгар, все, как кажется, еще хуже? — Ты ведь не знаешь ничего обо мне. Ни о том, что происходило, ни о том, почему я хочу выставить тебя за дверь прямо сейчас. Уходи, Фэнг. — Нет. Я никуда не уйду, пока ты не поможешь мне понять, зачем заставил меня рыдать вечерами и унижаться, выпрашивая ответ. — Замолчи. — Молниеносный, преследуемый самыми странными мыслями, одной рукой хватается за голову и бросает выхваченные из родных рук листья на пол. — Ты не можешь так говорить. — Эдгар. — Заткнись! — Эд, в миг разозлившись, бросается на обескураженного собеседника и хватает его за грудки. — Я сказал тебе выйти из моего дома. Больше никаких писем. Никаких встреч. Еще год назад мы стали друг другу чужими. — Год назад, — испуганно лепечет Фэнг и нервно косится на сжимающие ткань его рубашки руки, — ты был для меня всем. И я был для тебя таким же. Мне хочется понять, почему ты… стал таким. — Не нравится? Знаешь, если бы ты остался здесь один — стал бы точно таким же. — Так вот, что случилось. — Парень рвано вздыхает и перебирает пальцами последнее письмо, оставшееся в его руке целым. — Отпусти меня. Молниеносный слушается. Он с негодованием смотрит на свои собственные руки, а потом с немым ужасом понимает, что еще несколько секунд, и поднял бы руку на самого любимого человека. Эд бы не простил себе этого. — Выйди. — Пойдем со мной. — Фэнг нагибается, чтобы подобрать разлетевшиеся по полу бумаги. — На террасу. — Я не выйду. Я не смогу. — Слишком личные и безвкусные слова невольно вырываются, заставляя все больше и больше злиться на ситуацию. — Ты не можешь делать вид, что все еще ценишь меня. — Я и не делаю. — Фэнг горько усмехается, и, наконец, снова собирает в своих руках стопку мятых писем. — Мне нужно было узнать, что я сделал не так. Но, как оказалось, проблема была в тебе.

***

На террасе, уже не озаренной солнцем, а молчаливо укрытой тенью ночи, жарко и душно. Грудную клетку разрывает немой крик, который помог бы справиться Эдгару с тем смятением и болью, перекрывшими сердце, но он так же тихо, как и Фэнг, садится на грязные деревянные ступени и поднимает голову к небу. Прямо как тогда, когда они были вместе. В прошлом трава зеленее, небо светлее, а люди — добрее? Но у них вместо травы был сухой горячий песок, небо, сплошь усыпанное звездами, и озлобленные на жизнь потомки ковбоев. Друг у друга были только они сами. Вцепившись друг в друга однажды, никто не хотел отпускать. В этом было что-то хорошее; что-то приятное, согревающее душу совместными вечерами, пока Эдгар не размышлял о неправильности их союза, а Фэнг грезил Лос-Анджелесом. — Почему? — спрашивает робко, будто бы им снова по семнадцать, и Фэнг только встретил на своем жизненном пути странного мрачного парня, ухаживавшего за скотом знакомого мужчины. — Я с самого начала думал, что все это — сплошная ошибка. Каждый раз, когда сидел с тобой или делал что-то более странное. — Эдгар ненадолго замолкает, но его не перебивает ни озадаченный собеседник, ни порыв теплого ветра, ни сверчки, своим стрекотом прогоняющие тишину. — Когда ты уехал, я вступил в разбойную банду. Потом стал бить людей за деньги, и, как итог, меня боится каждый второй житель этого сраного города. — Ты хотел этого? — Мне плевать, чего я хотел. Сейчас я именно здесь. Не пытайся вернуть все, как было, я попросту не смогу. — Ты стал жестче. — Фэнг обреченно вздыхает. Чего же он ожидал? — Знаешь, хотя бы одно такое послание от тебя, — стопка писем поднимается на уровень глаз Эдгара, — и я бы приехал. Плевал бы на кино, на Лолу, на Бастера. На всех, Эдгар. Я не могу понять, почему, как только мы перестали постоянно видеться, ты совсем бросил меня. — Посчитал, что так будет правильнее. — И считаешь так сейчас? Эдгар долго и упорно молчит. Мечта вернуть прошлое, не повторять ошибок молодости, сказать Фэнгу, как, Господи, сильно он его любит — это все еще мечта. Невыполнимая, ребяческая и отвратительная в своей сути. Встретившись через год, полный молчания, они ведут себя, как старые друзья. Но Эд давно перестал считать себя достойным дружбы. — Да, — наконец совершенно беззлобно отвечает Молниеносный. — Хорошо, Эдгар. — Фэнг, наконец, встает со скрипучих ступеней и поднимает глаза к небу. — Знаешь… Я все так же люблю звезды. — Я тоже. — Могу забрать письма с собой? — Если считаешь нужным. Фэнг выходит, тихо прикрыв за собой дверь и с едва заметным шорохом вышагивая по скрипучему песку в сторону салуна. Эд же в приступе злобы тянет себя за волосы и рычит в красную ткань банданы. Он снова все потерял.

***

«Я пытаюсь написать тебе в седьмой раз. Не знаю, будет ли он последним, но это письмо я снова не готов отправить. Я рад, что ты добиваешься поставленных целей. В каком-то из писем ты спросил про мечту? Я бы хотел быть рядом с тобой всегда, Фэнг. И это чувство умрет со мной. Больше звёзд. Эд.»

***

Съемочная группа и кучка актеров, во главе которых грубый, но справедливый Базз, уезжает, как только заканчивает работу над какими-то сценами фильма. Эдгар практически не выходит из дома и целыми вечерами просиживает на все той же террасе, вычисляя, какая звезда была любимой у… его любимого. Он бы мог все изменить. Мог исправить. И, наверное, осознать, в чем заключалась проблема его жизни. Но сейчас все просто возвращается на круги своя. — Роял-флеш, — все так же размеренно проговаривает Тара и все так же больно этот голос раздается в душе Эдгара.