Дракон

      Силы покидают некогда могучего дракона, а с Визерисом остаётся лишь пустота. Утекают силы медленно, связь слабеет — Балерион даже не может поднять головы, а Визерис чувствует всю его старческую боль лёгким онемением. Семнадцатилетнему принцу странно. И это его тоже ждёт?              Он прислоняется вспотевшим лихорадочно лбом к уже выцветшей, а прежде будто ночь тёмной коже Чёрного Ужаса. Визерис — человек, он мал, его рост — один балерионов зуб. Но он сейчас нужен этому Ужасу. Даже таким как он, великолепным существам, в минуты слабости нужен кто-то. Пусть даже эта букашка, возымевшая наглость усесться ему на старую шею. Пусть даже эта букашка, любимая им.              Визерис слышит рычание, кипением лавы доносящееся откуда-то из глубины могучего горла.              — Балерион, — шепчет принц неловко, гладя дракона по гигантской морде. — Тебе плохо. И больно. И… одиноко, я знаю. Я знаю… Но я здесь, с тобой. Я с тобой.              Визерису кажется, что дракон поскуливает, словно маленький щенок. Но это лишь свист в старых лёгких. Визерису грустно. И это его тоже ждёт?              — Тебе скоро станет легче.              Огромный зрачок дракона сужается и быстро склоняется к всаднику. Шутит этот человек что ли? Конечно легче станет, когда смерть заберёт.              — Прости, — уткнувшись в чёрную бугристую кожу, совсем уж тихо шепчет Визерис. Но он уверен — Балерион его слышит.              Но не успевает Балерион принять извинений — он содрогается всем телом и издаёт страшный звук, выпуская из ноздрей и пасти струйки дыма. Визерис едва подавляет в себе страх и желание отскочить.              «Это всего-лишь кашель. Пусть и дракона».              От этого последнего раздирания горла Балерион совсем ослаб. Даже не открывает свои прежде яркие, как перламутр переливчатые, глаза. Становится ясно, что прощаться пора. У будущего короля подкашиваются колени. И это его тоже ждёт?              — Ты верно служил Дому Таргариенов, понимаешь? Величайший из драконов.              Балерион всё же приоткрывает один глаз, ставший почти красным, и смотрит с эдакой благодарностью — так кажется Визерису. Драконы и впрямь умны.              Но последний страшный клёкот издаёт его грудь. Визерис не видит больше полупрозрачных облачков дыма у ноздрей, не видит больше бьющихся от груди до горла жил.              «Ты верно служил. Я тебя отпускаю. Пусть твоя небесная дорога в Валирию будет легка, а крылья будут сильны».              Удивительно быстро остывает тело гигантского дракона. Огонь, кипевший в нём, потухает совсем скоро. Визерису становится неожиданно больно. За всё в этом мире. За пережившего стольких всадников и умершего в старости Балериона; за свою мать, с братом маленьким погибшую; за себя в конце концов, за себя, у которого лишь, жалость перебивая, крутится в голове: «И это меня тоже ждёт?»              Семнадцатилетний Визерис не думал прежде о подобном, а теперь осознание ударяет в его голову, словно копьё. И становится его юношескому сердцу жаль и Балериона, и матушку, и себя. И, прислонясь к огромному холодному телу дракона, плачет он протяжно, как не плакал с младенчества. Обхватывает себя руками, слёзы ладонями вытирает и клянётся быть сильным всю жизнь — каким был Балерион. Клянётся прекратить плакать — и вот рыдает новым приступом.

***

             И были в Драконьем Логове два дракона — а ныне один, добрый принц, жалостливый, солнечный. Всю ночь он просидел у тела старого Балериона, в слезах и мыслях. Он почти слился с этим чёрным, словно обугленным, телом. Он слишком хорошо представил себе смерть.              А в голове всплыло старое пророчество:              Однажды и ты, вечно старый, неоконченный дракон, сам взмолишься о смерти. А Балерион Валирийский покажет тебе, что это такое.              Принц зашёл в Логово юнцом, а вышел решительным мужчиной. Он больше не боялся. Он всё узнал.