Замирая

Вечер пахнет мокрым снегом, и листья под ним доживают последние минуты жизни. Горизонт окутывает молочная пелена тумана. Закатные лучи лениво проникают сквозь занавески, сменяя нечто более нежное и родное на осадок уже холодных ночей. Блондинистая макушка показывается из-под пледа. Девушка, не торопясь покидать своё убежище, сонным, будто бы неизбежно тускнеющим взглядом обводит комнату и пару секунд жмурится, стоит ей уткнуться в разлившийся по половине пространства свет. Сначала цепляется за пустеющую половину постели, которую, по всей видимости, заправляли с особой заботой и усердием. Как в последний раз. Затем — шкаф, но уже без вещей, по-своему одинокий. Не видно ни разбросанного в привычной манере белья, ни забавно свисающих с полок шерстяных носок. Лишь стены до сих пор пропитаны ароматом домашней выпечки. А ещё ею: приторной смесью яблок и корицы. Они хранят в себе солнечную улыбку, лишённых забот шуток, самые крепкие объятия. Кажется, что хватит одного касания, чтобы вновь провалиться в них беспамятно. В голове копошатся миллионы мыслей, одна с другой переплетающихся. Отчаянно хочется верить, что всё вокруг — часть кошмарного сна. В груди стучатся жгучая тоска и осознание того, что она не вернётся. Шершавый аромат хлопушек продолжит красться по протоптанным снежным тропинкам прямо к светящемуся уютом дому. На небе звезды будут водить хороводы — сочельник же. Снежинки закружатся в такт, напоминая собой непоседливых детей. Всё по прежнему будет блестеть и искриться в свете фейерверков. Но её томных серых глаз, всегда казавшихся такими же светлыми, как-то по-особенному отражающими внешний свет, Рин больше не встретит. Нет смысла ждать, когда тёплые руки, пробравшись под свитер, обхватят где-то в бой курантов, а на ухо прошепчут, что это, палящее любовью, самое лучшее начало нового года. Ненавистный реализм. Блондинка нехотя поднимается, тут же поёжившись то ли от воцарившегося одиночества, то ли от сквозняка, в прострации бредёт на кухню. С долей надежды оглядывается по сторонам, словно веря в то, что там её всё-таки ждут. И так грубо она не ошибалась, наверное, никогда. Никто её, конечно, не ждёт. Разве что перекрывающая доступ к кислороду гора немытой посуды. Доведённым до автоматизма движением Рин жмёт на дисплей чайника. Она думает о том, что кофе был создан, чтобы сделать уютным ту зимнюю пору, когда бушует вьюга, покрывая крыши пластами снега, и ветер воет, пока двое сидят дома. Именно тот кофе, что не даёт сердцам замерзнуть. Ещё она думает, что тот день, когда они с Ивет решили съехаться, просто не был бы таким атмосферным и романтичным, если бы не свечи. Толстые и тонкие, мирно горящие на всех поверхностях комнаты. Было довольно светло, но куча маленьких огоньков всё равно упускала мрак, что сделало то время незабываемым. А ведь если бы не свечи... Думает, что благодаря стольким незаметным вещам мир делается прекрасным. Казалось бы, на что может повлиять обыкновенный листок бумаги? Но если бы не он... — Нет, не думаю... — пожимает плечами и отвечает в пустоту Бенуа. Найдя телефон смазано проводит по теперь уже разбитому экрану, мимолётно давая ход какой-то глупой мелодии. Вздрагивает, стоит щёлкнуть закипевшему чайнику и тянется за первой попавшейся кружкой. Но руки категорически отказываются слушаться, почему уже через долю мгновения под ногами расстилается с десяток осколков. Девушка стоит, как вкопанная, смотря на бестолковый некогда предмет, пока в ушах стоит оглушающий звон фарфора. Горячо любимого ею, мать его, фарфора. — Сон, это просто сон. Маленькое недоразумение, правда? — тараторит невпопад, не зная, куда деть результат того самого недоразумения, а в конечном итоге и себя. Она наклоняется, чтобы собрать цветные осколки, вертит их в дрожащих пальцах, пытаясь собрать картинку, ведь это была её любимая чашка, хотя знает, что к жизни ту уже не вернуть. На кафеле же расцветают алые капли. — У меня не получается, — и снова под нос самой себе, больше ради понимания произошедшего, нежели простой констатации факта.

"Всё, что попадает в твои руки, превращается в пепел, а то и вовсе стирается из памяти"

Крутится воспоминание. И горькое послевкусие, подобная верному охотничьего псу, тут как тут. Слова от человека, которому Рин, наверное, верила. Мерзкие такие, вызвавшие истеричную усмешку, однако до боли правдивые. Внутри растёт ощущение тупой потерянности, что со всей силы стучит по рёбрам. Блондинка помнит свои ощущения, помнит чувство страха, но что именно произошло — нет. Или, может, она не хочет помнить? Кажется, будто раньше всё было проще. Тогда не хотелось спрятаться под одеялом и тихо плакать, растирая синяки на коленях. Тогда Ри могла радоваться всему, что происходило в жизни, каждому лучу солнца, ласкающему кисти, каждому порыву ветра, несущему аромат чьего-то чая с листьями смородины, каждой секунде жизни, которая была похожа на сказку. Она могла получать удовольствие просто от осознания того, что есть этот мир. А сейчас девушка разрывается от тяжести своих мыслей, заставляя их скрываться в дальних углах сознания. Раньше она могла идти, легко ступая по утренней росе, не задумываясь ни о чём, а сейчас только чувствует, как голову охватывает бред и топит, и топит, и топит в своём омуте. Когда-то она не знала, что такое любовь, не знала, что те чертовы бабочки слишком романтизированы, и что на самом деле они не тихо шелестят в животе, а распарывают своими крыльями изнутри, медленно перебираясь к лёгким и не оставляя шанса на спасение. - Почему же тогда - не сейчас, почему не так легко сейчас, как раньше? — на выдохе задаётся вопросом и переступает через маленький апокалипсис, видно, закинув идею о кофе чуть ли не на край Света.

"Ты всегда так поступаешь, да? Рушишь, ломаешь, топишь, как камни, а затем уходишь, оставляя за собой только хаос и боль. Разве я не права?"

Вот оно что.. В памяти сразу всплывает картинка: наступающий на пятки ливень, балкон, сизый дым и стойкий запах табака вперемешку с винными оттенками. Бытовая, уже вошедшая в ряды рутины перепалка стремительно набирает обороты, точно сама гроза. Каждая фраза, щедро поливающая души бензином, задевает за остатки живого. Всё, что раньше было неважно, сплетается в огромный красный узел, который уже невозможно разрубить. Гром раздаётся из ниоткуда, гремит в унисон пощёчине под натиском пыльных, но столь ярких в смеркающемся небосводе догадок. Это была первая трещина. Однако одной ведь достаточно, чтобы стать последней? — Ивет... — Бенуа хрипит, тянется рукой к порозовевшей щеке, пытаясь поймать исчезающие веснушки. — Ивет, пожалуйста — не дождавшись ответа повторяет она надрывно. Подаётся вперёд, целует, кусает губы, ощущая, как их вкус становится всё слабее с каждым дыханием. Её отталкивают почти сразу. Девушка не произносит ни слова, ни единого звука. Даже не дотрагивается лишний раз, как будто Рин — замкнувшийся провод. Взглядом умоляет дать ей уйти, остыть, переварить сказанное и даже больше — сделанное. Блондинка сдаётся напору штормящего океана напротив, ведь сопротивляться ей за всё время так и не научилась. Пропускает, не зная, что тем самым отпускает. Не зная, что после проснётся с чётким осознанием — всё некогда долговечное оказалось всего лишь временным.

Бах!

Логическая цепочка выстраивается.

Отныне предел её ночных грёз — тёплый голос, доносящийся из телефона перед закатом, трепещущий, рассказывающий о хорошем или нет дне, об ароматном карамельно-ванильном чае и сухих цветах в конверте с запечатанным летом, пока солнце медленно двигается к горизонту. Нежные слова с заключённым теплом, что и греет, когда не помогают ни шерстяные оранжевые носки, ни абрикосовое варенье с косточками. Сам голос будто пахнет пирогом, выставленным на подоконнике остывать. А пока грудь наполняется тьмой, плачущие, с треснутыми хрусталями глаза щурятся в страхе просыпаться, потому что реальность вновь будет высасывать всё, что есть и что было. — Ивет.. — в последний раз повторяет Ри, и... Чувствует, как небо, сорвавшись с крючков, оседает прямо на неё. Бенуа подрывается, распахивая глаза, почти умудряется упасть на пол. Бегает замыленным взглядом по помещению — всё та же комната, только все вещи на месте. И бельё, и эти дурацкие носки, и притягивающие внимание фотографии. Она, словно с детства глухая, теперь слышит, как за окном заходится пением воскресающий ветер, слышит лёгкий аромат чего-то сдобного наверху, внизу, вокруг себя. Он кричит, зовёт просыпаться, бежать, вспомнить. Пока ещё не очнувшаяся блондинка повинуется ему, сломя голову спускаясь на первый этаж, к когда-то проклятой кухне. Синий огонь снова разгорается внутри, и маятник начинает качаться в интервале, а новое небо, как ни странно, перестаёт плакать, потому что девушка встречает перед собой родные кудри. Две ветки метро пересекаются. — Всё, что существует рядом с тобой, вновь оживает, — тихо-сипло шепчет Рин, не осмеливаясь ступить дальше порога в то время, пока её сердце ухает в попытках вырваться. Ответом служит робкая улыбка, которую та расценивает, как немое приглашение — девушка срывается, как ужаленная, подхватывает Меро на руки, оставляет неуклюжие поцелуи на щеках, на лбу, на носу, стараясь губами собрать созвездия из беспорядочно разбросанных веснушек. Она видит, как одиночество относит в приоткрытое окно вместе с дымом. Объятия шарфом окутывют и греют грудь, которая поднимается под тонкой тканью футболки. Снег хлопьями кружит на улице, и одинокие листья, самые крепкие из бывших, слетают с голых веток, которые мгновенно кутаются в белое. Дышится, главное, дышится легко, и весь этот тёплый морозец поселяется внутри. Бенуа, захлёбываясь переполняющими чувствами, плачет, притягивает Ивет ближе, боится отпустить. Вновь и вновь вытягивает запах тёплого яблочного пирога, пропитывается каждым нежным касанием. — Не пойму, что на тебя нашло, но я тоже люблю тебя, — рыжая, пачкая бледную кожу мукой, заливисто смеётся, а Ри думает о том, что именно этот смех способен спасти её от любого кошмара. — Прости меня, — девушка зарывается носом в пылающие, будто листва по осенней поре кудри и любит. Бесконечно любит.