Игрушка

Это больно — умирать. Чувствовать, как кончается кислород, как содрогается грудная клетка в попытке набрать ещё воздуха, совсем чуть-чуть, хотя бы в последний раз. Чувствовать, как слабеют руки и покидает слабое тело жизнь. Ощущать бессилие, беспомощность, невозможность что-либо изменить и понимать, что если бы шанс был, ты бы всё сделал по-другому. Если бы был шанс, ты бы отмотал время назад, не заселился бы в это общежитие, не переехал бы в Сеул, сдал бы сунын на пару баллов выше. Но ещё больнее знать, просто знать, не чувствовать и не принимать близко к сердцу, что ты погибаешь от рук любимого человека, по его желанию. Не "вопреки", не "за", не "во имя" и даже не "для". Сюда больше подходит "из-за", и только это короткое слово разрывает тебя на части. Это куда хуже, чем лопающиеся сосуды и тяжелеющие веки. И на какое-то мгновение действительно хочется умереть, потому что вытерпеть, пережить это кажется невозможным. А потом глупое тело снова пытается сделать вдох, бессмысленно борется, не понимая, за что и зачем, зачем, зачем. За жизнь, которая теперь ему не нужна, которую разрушило одно простое слово, один короткий, маленький предлог — "из-за". Он правда глуп, если даже на долю секунды поверил, что его любовь взаимна. Он даже не может с ней попрощаться, потому что её бледные, но горячие руки опаляют шею и на местах прикосновений остаются синяки. — Я Творец, а не убийца, лапуля. А вот ты да, лапуля. Ты мне больше не нужен, лапуля. Я больше не люблю тебя, лапуля. Я никогда тебя не любил, лапуля. Слова звенят у Ги Хёка в голове, у него в принципе звенит в голове, он уже не может чётко видеть прекрасное хладнокровное лицо то ли из-за покидающего его сознания, то ли из-за застилающих глаза рек обиды. Я тебя понимаю, лапуля. Ты не такой, как все, лапуля. Не хочешь взять и убить его, лапуля? Я сделаю из тебя шедевр, лапуля. "Творец" никогда не давал ему повода для влюблённости. Никогда не отвечал взаимностью, да и вряд ли этот дьявол в обличии человека способен любить по-настоящему. Он подстроил Ги Хёка под себя, сделал игрушку, которая быстро надоела. Игрушка. Всего лишь игрушка. И теперь пришла пора выкинуть её, разбить на части, чтобы не походила на то, что когда-то нравилось наблюдать, без сожалений и слёз расстаться с тем, что никогда и не было дорого. Я тебе нравлюсь, лапуля? Занятно, лапуля. Я буду с тобой, лапуля. Ги Хёк прожил жизнь зря, наверное, куда хуже, чем тот полицейский, которого он сам душил пару минут назад. Зачем он это сделал? Разве была необходимость? А разве знал он, какой жестокой будет расплата? Чувствуешь этот огонь в крови, лапуля? Чувствую разочарование. Умирать больно. Особенно с такими мыслями. Он не знал, ей-богу, не знал, как больно ему будет умереть от рук своей самой безрассудной привязанности. Единственное, на что он надеется, это то, что больше Мун Чжо никогда и никого не назовёт лапулей.