She feels like classical music

      Она ощущалась как классическая музыка.        Разрезающая ночное полотно беззвездного неба своей яркостью, как сверхновая звёзда, на фоне которой остальные блекли.       Её гармония склеивала осколки сердца и задавала самые тонкие струны души. Они могла вызывать невыносимую боль и заставлять наслаждаться ею, так, словно это было высшим земным счастьем.       Она была загадкой, спрятанной за закрытой дверью, и я бы никогда не осмелился искать ключи к ней. Она словно пришла из другого мира, где не существовало границ дозволенного и всё решали лишь улыбки и тёмная помада. В её сумке можно было найти что угодно — от странных книг, страницы которых так и остались для меня неприкосновенны, до пачки дешёвых сигарет, чего совершенно нельзя было ожидать от неё, однако Грейнджер не переставала удивлять.       Все мои вредные привычки чертовски шли ей, и даже то, как она выпускала аккуратные кольца дыма, было пронизано утонченностью и тем, что остальные называют искусством.       Нам смотрели вслед, пока она, упорно игнорируя упреки за спиной, продолжала спорить о философии и искусстве, и единственное, что мне оставалось, — внимательно следить за её взглядом, замечая желтоватые крапинки в карих глазах, веснушки на нежных плечах и румянец, поялвяющийся на её щеках, когда она одергивала меня: "Ты меня слушаешь, Драко?.."        Это было сродни нахождению новых оттенков в загадочной симфонии, каждый раз раскрывающейся по-новому.       Она ощущалась как классическая музыка, когда ветер вплетался в её  каштановые кудри, смешиваясь с дождём и её чистым смехом. Она вытаскивала меня под проливной дождь, говоря, что я ничего не смыслю в романтике, и отчасти это было правдой. Грейнджер целовала меня, и её губы сжигали во мне все живое, а потом она снова наивно и немного рассеянно улыбалась, словно ничего и не было. Может, действительно ничего не было?        Она была сумасшедшим вихрем, перевернувшим всю мою жизнь с ног на голову.       Она ощущалась как классическая музыка, даже когда плакала. Слезы смешивались с тушью и текли по слишком бледной коже. Она твердила, что все в порядке, но я чувствовал, как внутри неё что-то ломалось. С рассветом она снова уйдёт, оставляя за собой шлейф горького аромата вина.       Она была готова делить со мной только счастье, и каждый раз убегала от боли. Говорила, что любит до умопомрачения, и избегала чувств. Она лгала, но делала это так убедительно и красиво, в такт нашей расстроенной музыке, что можно было простить.       Это было слишком похоже на странный сон, в котором каждую ночь играла одна и та же мелодия, записанная на старую пластинку.       Все повторялось по кругу, и я все ещё чувствовал её тепло рядом, касания, отдающиеся вибрацей в кончиках пальцев, как самое тонкое и трепетное произведение искусства.        Но вокруг была лишь пустота. Хотелось кричать и звать её, пока она снова не вернется, но, кажется, Грейнджер слишком рано вернулась в свой мир, предназначенный только для неё одной.       Где-то все ещё хранится хотя бы несколько вещей, напоминающих о ней: окурок с отпечатками помады, несколько кассет с фильмами, которые мы иногда пересматривали по вечерам. В этом всем была часть нее самой, однако наша история определённо не была настоящей. Было ошибкой  так неосторожно отдавать свое сердце той, что  могла так легко раствориться в багровых лучах утреннего солнца.       Остались лишь холод и гудки в телефонной трубке, перебиваемые до боли знакомой мелодией. Пальцы сами набирали её номер, и все внутри меня пусть и слабо, но до сих пор горело надеждой услышать её голос, отчего тишина, возможно, причиняла куда больше боли, чем обычно. — Может, закончим на хорошей ноте хотя бы на этот раз? — повторяла она изо дня в день. Но мне хотелось, чтобы наша музыка длилась вечно.        Мне стоило знать, что в нашем случае не стоит ждать хорошего конца, ведь его никогда не бывает в историях на один раз. Остаётся только горькое послевкусие.       Но её образ навсегда останется где-то в чертогах моей памяти, как забытая нотная папка.       Кажется, сердце Грейнджер состояло из тысяч осколков таких же сердец, разбитых ею. Она была соткана из тьмы, и потому светилась так ярко, созданная из невообразимых контрастов, от одной мысли о которых кружилась голова.       Она ощущалась как классическая музыка, которую я был не в силах сыграть на своём расстроенном фортепиано, состоящем из одних чёрных клавиш.