swallowing the pride

Tell me what you're waiting for. Hold me like you did before Or just run away, run away, run away.

— И тут я подскакиваю и на весь зал сообщаю: ваша честь, он так сильно долбил меня, что мне понадобился ремонт, это я его девушка. Да, обычный вторник... Ричард усмехается в стакан. Кто знал, что он найден Эрлиха в добром здравии, в уютном, хоть и безвкусно — насколько сутулый мужчина в старом худи мог судить о вкусе — обставленном баре, да ещё и рассказывающим стендап о своей жизни, которую счел за хорошую шутку. Пока Хендрикс неотрывно смотрит на харизматичного рыжего мужчину на маленькой сцене в самом конце зала, ему весь мир побоку. Но едва он отвлекается, сразу словно возвращается в те года, когда ощущал себя маленьким, ходячим нервным комком, зашуганным кодером в затертом худи. В которое решил одеться и сегодня. Он теперь гендиректор компании с самыми желанными акциями, ненавидит, но вынужденно носит костюмы и старается пить меньше кофе. Но все ещё не сумел привыкнуть к людям вокруг. Нигде, кроме мира нулей и единиц и конференц-зала, не чувствует себя уверенно. — …вы когда-нибудь задумывались о том, за сколько можно подрочить всему залу? Вот этому, в котором вы сидите сегодня? Мы с друзьями как-то задумались… Где-то там, в той комнате, где парни обсуждали дрочку и расписывали километровые формулы, осталась часть Ричарда. Там, где он свернул не туда; под крики "Синим вверх!" не сумел прислушаться к своим истинным желаниям. Выбрал работать как проклятый. Выбрал заполнить козлиный вакуум. Что ж, он стал тем самым Ричардом, мать его, Хендриксом. Но больше никогда не был Ричи. В частности, его Ричи. — Я бы расписал вам формулы, но вы не поймёте… — и пробегая взглядом по залу, будто в поиске того, кто поймет, Эрлих впервые замечает Ричарда у бара. На мгновение замирает, но быстро находится. — Проще было бы уже продемонстрировать, поверьте, но давно руку не разрабатывал. Шучу, блять, конечно. У нас тут проститутка стоит дороже обеда в люксовом рестике, — Эрлих берет микрофон в левую руку и демонстрирует зрителям правую, — конечно моя леди всегда наготове. Хендрикс готов проглотить гордость и, отпуская раздутое эго си-и-оу, прямо сейчас встать на колени перед ним. Но ему уже не нужно. Эрлиху никогда не нужно было таких чрезмерных проявлений любви и уважения, никаких громких слов. Он обычно требовал не много, нуждался в ещё меньшем. Ощущать себя нужным. И теперь, когда Ричард осознал, как нуждается в Бахмане, тот, выходит, научился жить и так. Наслаждаясь вниманием и любовью неискушенной публики. Требовательность Ричарда, инвесторов, перед которыми приходилось изгаляться, проблемы, которые у Дудочника никогда не кончались… Даже постоянное покуривание травки разной забористости не спасло Эрлиха от истощения. Истощения настолько глубокого, что он никогда не вернулся из своего отпуска. Эрлих смог восстановиться — Ричард надеялся — только за тысячи километров от него. "Ты мне нужен больше, чем я нужен тебе... А это уже нездоровая хуйня, Ричард." Так что он решил уехать. Это было последним предложением в его письме, которое Ричард не сразу даже заметил. Он был так занят Дудочником, что последнее послание Бахмана пролежало около месяца на столе, в куче других бумаг. И нашел его Джаред. С нервной улыбочкой произнеся что-то вроде "Я конечно не читал, но, кажется, это почерк Эрлиха" передал Ричу письмо. Ричард к тому времени и сам начал подозревать что-то неладное, но отмахивался от этих мыслей. И ему не хотелось верить, что пока у Дудочника шли дела не ахти, в другой части его жизни тоже происходила полная жопа. Он просто не хотел слышать то, что было в этом письме. Прочтение отложил ещё на несколько недель. Ричард мог себя обманывать в самом начале, но это чувство только крепло со временем. Чувство вины. Осознание, что Эрлих уехал совсем не от Дудочника, а от него подальше. Что Эрлих не устал от проблем компании, он устал биться в закрытую дверь. Мужчина так и не смог написать об этом прямо, но с каждым новым прочтением его письма, Хендрикс все яснее видел между строк. Его признание. Бахману по жизни не пригодилось умение вуалировать или недоговаривать — он либо говорил все прямо, либо врал бесстыдно, безгранично и талантливо. Но кто знал, что он покажет весь свой скрытый талант в своем первом и последнем письменном изъяснении. Ричард никогда бы не заметил подтекста в его словах, если бы не разделял то, в чем Эрлих так и не смог признаться открыто. Ричард бы никогда не почувствовал себя таким безгранично одиноким, если бы Эрлих был для него только бизнес-партнёром. Потому что помощников ему в этом деле хватало. Теперь и компания процветала. В нем бы никогда не загорелась надежда на прощение, если бы он не вызывал в мыслях образ Эрлиха — и в такие моменты не ощущалось почти физически, как заполняется пустота внутри. Ричард бы никогда не приехал сюда, если бы не осознал в принципе, что ему требуется его прощение. Тот Ричард даже не подумал бы о том, чтобы проводить Эрлиха в аэропорт. Не то что поехать за ним в Тибет, оставив Дудочника. Этот Ричард отдал бы всю компанию, продал с потрохами страну, лишь бы коснуться Эрлиха. Как раньше, на правах его Ричи. Но он даже не смеет протянуть ему руку. Эрлих смотрит пронзительно, внимательно, будто Рич уже открыл рот и мямлит свою неподготовленную речь. Хендрикс не боялся гнева акционеров, но вот его гнева, который всегда следовал за таким расслабленным выражение лица и выдохом через нос... Просто нужно было знать, насколько сильно Эрлих сейчас ненавидит его. Хотелось наконец услышать что-то, но что он мог требовать, не произнеся ещё ни слова. Хотелось услышать его голос, пусть будет самая нелепая бредятина, на которую он только способен. Хотелось поцеловать. Но Ричард думал, что это будет слегка некультурно, ведь он сам так ещё и не открыл рот для приветствия. Эрлих мог казаться или даже быть уже совсем другим человеком. Кто знает, сколько он повидал в Тибете, прежде, чем вернуться в Америку. Кто знает, где он ещё бывал и что видел. Но Ричард смотрит неотрывно в его глаза и понимает, что роднее нет. Целая вселенная с именем Эрлих. И он принадлежит ей. — Мы знакомы? — вдруг произносит Бахман и разрывает зрительный контакт, тянется к бармену, чтобы шепнуть заказ. У Ричарда каменеет лицо, сердце падает куда-то в кишечник, он его не слышит. Да и все звуки вокруг глохнут. Эрлих отпивает из бутылки пива, вдруг не сдерживает улыбку и выдает: — Да расслабься, Хендрикс, нет у меня амнезии. Хендрикс. Ричард выдыхает, но лицо остаётся напряжённым. Эрлих не улыбается ему, как своему. Эрлих просто улыбается. Как любому в этом зале. Как случайно встреченному знакомому. — Эрлих... — произносит с придыханием, не чувствуя на языке слов вовсе. — Как тебе шоу? — довольно ухмыляется мужчина, вскидывая бровь. — Эрлих, прости мен... Он осекается, видя, как напрягается Эрлих, как темнеют его глаза. Тот выдает уже почти сквозь зубы: — Шоу, Ричард. — Прости меня. — Ричард! — вскрикивает Бахман, почти рыча, параллельно ударяя столешницу бара кулаком. Несколько людей из последнего ряда оглядываются. Ричард дрожит, как листок. А внутри поднимается гнев, какой мог вызвать только Эрлих Бахман. Удивительно, как Ричард всю жизнь боялся проявить характер и сагриться хоть на одного своего обидчика, но всегда так резво бежал делать больно Эрлиху. По поводу и без. Высказывался настолько неосторожно и звучал так неблагодарно, как будто тренировался, чтобы в итоге стать настоящим козлом и добиться этого пресловутого успеха. И никогда больше не быть его Ричи. Конечно, тут не то что не будешь надеяться на взаимность чувств, тут усомнишься даже в наличии банального человеческого уважения. — Извиняешься? — Да. — Что ж, я не прощаю тебя. — Но я же изв... — Да. И я тебя не прощаю.* — Эрлих сжимает зубы. — Ты доволен? Облегчил душу? — Нет, — честно отвечает. — Тебе нужно мое прощение, чтобы проще было засыпать? Как спалось все это время? — Он резко отпивает из бутылки, передавая этим действом дополнительную информацию о том, как он сейчас зол. — Приятных снов. — Эрлих, — робко окликает Ричард разворачивающегося к выходу мужчину, ни на что особо не надеясь. Ричард прикован к стулу, он не чувствует контроля над телом. Прежде мужчина прокручивал в голове все возможные варианты, такие эмоции Эрлиха были самыми лайтовыми. На деле... невозможно было представить, что хуже этого. Только если б Рич нашел Эрлиха мёртвым. Бахман все же оборачивается. Снова щурит глаза. — Отъебись, Хендрикс. В своем письме Эрлих недвусмысленно намекнул, что скрывается за его презрительным прищуром. Это единственное выражение лица, за которым он чувствует себя защищённым, вольным подумать о чем угодно и не спалиться. О том, какой Ричард придурок, но как сильно он это любит в нем. О том, какой он злобный умник и мудак порой, и как Эрлих гордится им из-за этого. О том, как нелепо Ричард выглядит в любой одежде, что в строгом костюме, что в своих убогих худи... Но как Эрлиху это нравится. Как Эрлих этого хочет. Как бы он хотел, чтобы этот несуразный комок ужимок и нервных тиков был его. Эрлих щурился, чтобы не выдать себя как можно дольше. Сердечками в глазах или невольной дурацкой улыбкой. Сейчас Ричард не уверен, не презрительный ли этот прищур. Но идёт вслед за Бахманом, который, накинув вельветовый пиджак, спешит к выходу. На улице разгоняется дождь. Шум проезжающих по воде машин, неоновые вывески, отражающиеся в лужах, промокшие кроссовки Ричарда. Впервые в жизни Хендрикс не чувствует, что за кем-то бежит, как собачонка, не поспевает, спотыкается, падает — в общем все ступени унижения. Он наконец знает, куда идёт и зачем. Видит свою цель, свой ориентир, и уверенно следует ему. На расстоянии метров двух. Эрлих не ускоряет шаг, но и этой скорости хватает, чтобы Ричард шел на определенном расстоянии. Периодически оглядывается и кидает что-то грубое, но из-за шума машин до Ричарда доходит только часть, остальное он додумывает. Худи уже полностью мокрое, волосы лезут на лицо, закрывают обзор, так что Ричард снимает капюшон, от которого уже никакого толка. Дождь только усиливается, Эрлих неустанно куда-то идёт. Совершив несколько попыток ускориться, Ричард в итоге забивает на то, чтобы попытаться хоть немного догнать Бахмана. Пока он видит впереди темные от воды рыжие кудри и горделивую, но такую нелепую походку, он следует. Спустя неясное количество времени, когда они подходят к жилому дому, Ричард в ужасе осознает, что Эрлих может исчезнуть за дверью подъезда. И всё, конец. Но Бахман резко разворачивается и делает пару размашистых шагов навстречу. — Ты мудак, Ричард Хендрикс, ты это знаешь? Первостатейный гандон. Я тебя ненавижу нахуй! Просто оставь меня в покое. Ричард не теряется и сам делает угрожающий шаг навстречу. Вынимает по такому поводу даже руки из карманов. Жестикулирует соответственно. — У тебя была одна работа только — быть рядом? Какого ты хера слинять решил, бляцкий ты..? — Да потому что невозможно с тобой рядом находиться. Ты забил хер на наше партнёрство, на наше... всё. Ты недоступный напрочь! — Мы только начали выплывать! И ты решил в отпуск съездить с концами? Что ещё гениального придумаешь? Ты был мне нужен, — голос срывается. Ричард вздыхает так, будто ему в грудину ударили с ноги, резко приседает, словно падает, обнимает колени и прячет в руках лицо. — Я без тебя не могу... Эрлих умолкает на время, последний рычащий крик срывается губ, но обрывается и глохнет в шуме тонущих улиц. Остаётся стоять на месте, нескоро решается — и говорит тихо, робко. — Может я действительно проклят был... И заражал тебя все это время. У тебя только начало получаться, а я в очередной раз прогорел. — Может я хотел потонуть с тобой, блять! — Ричард подскакивает и со всех доступных ему сил обеими руками толкает Эрлиха в грудь, так что тот пошатывается. — Твое проклятье — мое проклятье. Нам нельзя друг без друга, мы же договорились. Джобс и Возняк. Ты, эгоист проклятый! — Как я вижу по новостям, у тебя все в порядке и без меня, — упрямо продолжает Бахман. — Похоже, что я в порядке, сука?! — почти срывается на фальцет Рич. Для сдерживания эмоций прикусывает губу и прикрывает глаза. Руки сами тянуться к стучащим вискам, он сжимает голову. Дает несколько секунд, чтобы прийти в себя. Убирает мокрые волосы со лба и смотрит на Эрлиха так пронзительно и устало. Эрлих продолжает с недоступным, будто бы невпечатленным лицом смотреть в ответ. Стоит поодаль, словно трусит встать ближе. И ожидает в следующий момент всё, что угодно, кроме того, что выдаёт Ричард. — Полетели домой. — Сил в голосе совсем не осталось, но не видя никакой реакции на лице Бахмана, который сохраняет нарочито холодное выражение, Ричард повышает голос насколько возможно. — Почему ты постоянно хочешь воевать? Хочешь, чтобы я просил, озвучивал каждую мысль, каждое чувство? Умолял? Ты этого хочешь? — Ричард вдруг встаёт на колени, чувствуя, как намокают джинсы, как из-за холодной воды дрожь проходит по всему телу. — Встань, идиот. — Обними меня, как раньше. Или уходи. Беги дальше от своего проклятья. Я... Если уйдешь, я уже не смогу тебя догнать. У меня недовес 10 килограмм и я заеб- Почему-то с последней фразы Эрлиха выносит, он заливается смехом. Смотрит потом на Ричарда с кривой улыбкой и жестом показывает ему подняться, подходя ближе. — Вставай. Едва только Ричард выпрямляется, после того, как зачем-то отряхивает колени насквозь промокших штанов, Эрлих зажимает его лицо меж ладоней и прижимается к губам. Рич неумело отвечает и пытается углубить поцелуй, тянется выше, хватаясь за плечи Бахмана. Рыжий усмехается и разрывает поцелуй. Дышит ему в губы, не выпуская лица из рук. Какой же идиот. Он, за то, что так все это любит в Ричи. Каждую ужимку и невпопад сказанное словцо. Каждое неуклюжее па и даже каждую нанесённую его нежной натуре рану. Нездоровая хуйня, заключает он в уме. Дождь продолжает лить. Вода стекает с волос, Эрлих часто моргает, слегка отстраняется, чтобы разглядеть лицо Ричи. Запомнить его таким же нелепым и промокшим. Как и он. Смаргивает, жмурится недолго и глядит с прищуром, чтобы дождь хоть несколько секунд не закрывал обзор. — Ты сейчас щуришься. Это..? — Завали.