The story of us [Revenge]

— Нам очень жаль… В поминальном зале так много людей, что даже пошевелить пальцем — равно причинить кому-то дискомфорт. Люди сидят впритык и переговариваются между собой тихо, натягивают на свои лица маски печали и грусти, болезненно заламывают брови и кривят губы, однако трещать не перестают. Складывается впечатление, словно собрались не для того, чтобы почтить память погибшего, а просто чтобы поболтать с теми, кого не видели долгое время. В их глазах ни капли скорби, в их соболезнованиях ни грамма искренности. Они подходят к семье усопшего, говорят заученные фразы, на которые никто, кроме них самих, не реагирует, и находят того, с кем можно поговорить на отвлеченные темы. Словно… словно совсем неподалеку от них мать покойного не находится в полуобморочном состоянии, словно семья, у которой смерть забрала одну ее частичку, не может прекратить лить слезы. Словно не случилось ничего плохого. Словно в самом центре ненавистного зала, на самом видном месте в черной рамочке не стоит фото улыбчивого парня, который… — Примите наши искренние соболезнования. Но Чонсон не злится. И не разочаровывается в людях. Он не присоединяется к ним, не становится таким, как они, он их не понимает, не принимает их поведение. У него нет желания выгнать всех из зала и запретить упоминать имя, написанное на черной ленточке на венке, хоть когда-либо. Чонсон не злится. Он не плачет и не отвечает на слова о соболезновании. Он не успокаивает семью погибшего, не пытается помочь женщине, что потеряла сына и которой становится плохо каждые полчаса. Он не присоединяется к своим друзьям, скорбящим вместе с семьей своего друга. — Мы скорбим вместе с вами… Вы не поверите, но он ни на что не способен, кроме как сидеть тихо у стенки, подобрав под себя свои ноги, чтобы не мешать никому, и смотреть на красивое лицо на фото в самом центре помещения. У него в голове нет никаких мыслей, представляете? Никаких, кроме одной единственной… Но о ней не узнает никто. Еще слишком рано.

***

— Ну и где он? — Чонсон в сотый раз за прошедший час смотрит на свои электронные часы на запястье и нервно отбивает ритм носком своих разноцветных найков. Противный — по мнению Сону — скрипучий звук разносится эхом по практически пустому помещению кафе, где кроме двух парней, ожидающих неизвестного одному и слишком важного для другого человека, и персонала нет никого. Если честно, Пак ничего другого и не ожидал от предобеденного времени и окраины города. Почему окраины он так и не понял, и, хоть Сону и сказал ему несколько раз, что это одна из его любимых кафешек в городе, до сознания Чонсона все никак не может дойти причина, по которой парень, который может позволить себе чашку кофе и даже целый обед в самом сердце Сеула, предпочитает тратить на дорогу больше полутора часа лишь потому, что здесь подают вкусный капучино. Все богатые люди такие странные, да? — Хен, ты заколебал. Возможно. Возможно, Джей уйдет прямо сейчас, чтобы не злить больше своего друга «глупыми» вопросами о том, когда же таинственный парень, чье имя даже не было поведано Паку, уже приедет. Возможно, Пак наберется еще немного терпения и даст незнакомцу, который совсем скоро должен стать знакомцем, еще тридцать девять секунд. Фактически — минуту, но двадцать секунд — это время, за которое Джей сможет дойти до машины и уехать обратно в свою берлогу отсыпаться, что он, в принципе, и должен был сделать еще тогда, когда узнал о том, что пары в университете у него сегодня отменили, но чего, как вы уже успели понять, не сделал из-за одного очень неответственного незнакомого парня и противного Сону, которого Пак очень великодушно собирается оставить в этой глуши одного и без денег. Кошелек Ким очень неблагоразумно оставил в машине старшего, ссылаясь на то, что сегодня его угощают. Джей. Угощает Джей, которого не спросили, но который должен, ведь его лучший друг каким-то волшебным образом собирается сегодня внести в его жизнь побольше красок. Каким образом некто, кто даже не может вовремя прийти на назначенную встречу, должен сделать жизнь Пака разноцветной — неизвестно. Но терпение у Джея и правда уже заканчивается. — Сону, я считаю до тридцати. — по его личным подсчетам, девять секунд уже истекли. Поэтому и тридцать. После их истечения, Джей собирается покинуть заведение со слишком ярким освещением и просто максимальным количеством окон, и плевать ему на то, что его лучший друг может обидеться или почувствовать себя неловко перед тем, кого пригласил сегодня в это душное место. — Не будь ребенком, Джей. — Сону в своей привычной манере забавно морщит нос и закатывает глаза, и в любом другом случае Джей обязательно бы улыбнулся выражению лица друга, но прямо сейчас он только и может, что отзеркалить действия Кима. — Он написал, что скоро будет. — Ты говорил то же самое десять минут назад, — под нос бурчит Пак. И это совершенно оправданно, ведь все было именно так. Сону еще десять минут назад говорил, что его этот знакомый, который обязательно-понравится-Джею, должен появиться с минуты на минуту. Но, результат на лицо, два приятеля как были единственными посетителями кофейни, так ими и остались. И никого, с кем, по видимому, очень хочет свести Пака его лучший друг, даже поблизости не видно. — Неправда. — качает Сону головой. — Десять минут назад я говорил о том, что он стоит в пробке. Сейчас я говорю, что он скоро будет здесь. Чувствуешь разницу? Не очень. Она практически ничего не значит, ведь, даже с истечением десяти минут, ничего не изменилось. И Джей, если честно, уже готов наплевать на данное самому себе обещание о том, что не будет расстраивать своего лучшего друга, который наивно верит в то, что как только у Пака появится вторая половинка, он станет более добрым и снимет свои серые линзы, которые никаких баллов окружающему его миру не подкидывали. — Нет, от того, что ты мне сказал, полтора часа не превратились в пятнадцать минут. — Джей обидчиво дует губы и складывает руки на груди. Осталось всего пятнадцать секунд, совсем чуть-чуть и совесть Джея будет чиста перед кем бы то ни было, даже если Сону не будет разговаривать с ним целую неделю. — Фу, они ужасные. — после очередной порции возведенных к потолку глаз, Сону неожиданно (нет) меняет тему и смотрит на обувь старшего. Как будто пытается прожечь своим взглядом в ней дыру, из-за которой в последствии Пак ее больше носить не сможет. До чего ж наивен. — Это ты ужасен и ничего не смыслишь в моде. Это то, что первым долетает до кончика языка и поэтому успевает сорваться в полуденный воздух практически пустой кафешки, где слишком сильно пахнет корицей и зеленым чаем. Чонсон практически сразу прикусывает себе язык, поджимает губы и жмурится. Не стоило этого говорить. Определенно не стоило. Сону ненавидит, когда его знания о моде и сочетании цветов и разнообразных деталей гардероба ставят под сомнение. Парень, сидящий напротив Пака — наверное, тот самый человек, который есть в окружении каждого и чьему внешнему виду завидуют все. Сону всегда одет с иголочки, всегда со вкусом, никогда — во что-то, что может испортить образ самого лучшего студента на факультете дизайнеров одежды. — О, поверь мне, Джей, уж я то в моде разбираюсь получше тебя. — Сону тянется лицом к лицу друга через стол, прыская, и смотрит сузив глаза и слишком походя на лиса. Не зря его прозвали потомком этого животного. Ни-Ки, как всегда оказался прав. — Они просто…веселые! — на самом деле, Джею и правда безумно нравится эта пара обуви, появившаяся на его полке около входной двери пару месяцев назад. И пусть Сону продолжает хаять любимую вещь друга, и называть Пака безвкусным и ничего не смыслящим в моде и трендах, Джей от своей единственной разноцветной вещи в жизни не откажется. Эта обувь для него, как бы глупо это не звучало, — как капелька ярко-желтой краски на серо-черном полотне. Она делает образ вечно-хмурого и недовольного жизнью Пака чуть более светлым. И Джею это нравится, потому что он вечно-хмурым и недовольным казаться не хочет. Он не такой… — Ты их как будто в краску уронил… — Сону брезгливо кривит рот и возвращается в прежнее положение, удобно устраиваясь на своем кресле. И Джею даже немножко обидно. Сону будто бы назвал его некрасивым, а не какую-то там пару обуви, на которой действительно было обилие смешанных ярких цветов. — Неправда, тут отчетливые узоры и… — Джей крутит ступни в стороны под столом, рассматривая свою обувь, и сам себе улыбается, совершенно точно не сожалея о том, что решил надеть с черными джинсами и такого же цвета футболкой синежелтооранжевофиолетовую обувь. Ему определенно нравится… — Вы точно поладите с ним, — Джей вскидывает голову, вновь услышав голос друга и видит, как тот кивает самому себе и своим мыслям, смотря куда-то в окно и улыбаясь чему-то. Джей прослеживает его взгляд, но ничего, кроме как уезжающего такси не замечает. Вот же… — А? Но это ничего, ведь Чонсону здесь осталось сидеть всего-то пару секунд. — Он тоже любит носить такие странные вещи. — Сону подбородком кивает на ступни друга, и потом переводит взгляд тому куда-то за спину, вновь улыбается, но теперь не только губами, глаза у него теперь тоже счастливо сверкают. Странно. Три. — Сомневаюсь, — Два. Джей тянется к креслу слева от себя, хватает пальцами свой подобранный к джинсам и футболке рюкзак и закидывает его на плечо. Что ж… неприятно было, конечно, потратить впустую полтора часа своей жизни, но…что не сделаешь ради лучшего друга. Как хорошо, что Джею больше не нужно никого ждать. — Ты, может, забыл, но я не люблю непунктуальных и безответственных людей. — Джей просовывает вторую руку в лямку рюкзака и… Один. — Каюсь, — звучит где-то сбоку сбитым и охрипшим голосом, и Джей, на секунду зачем-то опустивший глаза к полу и смотрящий на свои «веселые» найки, совсем недалеко от своего кресла видит чужие ноги, обутые в точно такие же «веселые». — Мне правда очень жаль, но я готов понести наказание. — улыбающийся парень, смотрящий на Джея с искренним сожалением в глазах, кажется Паку каким-то ангелом среди солнечных лучей и с этими глубокими ямочками на щеках, даже несмотря на свои темно-синие джинсы и такого же цвета футболку. И Джей почему-то больше не злится.

***

— Реалти, — если бы Чонсону когда-либо кто-либо сказал о том, что он будет перед кем-то притворяться в том, что не знает английский, чтобы произвести впечатление, то он бы похлопал этого человека по плечу и назвал глупцом, ничего не смыслющим в искусстве пикапа. Однако прямо сейчас, сидя в окружении книжек по английскому на полу в гостиной квартиры Сону и старательно коверкая слово, которое в любое другое время может идеально произнести, даже если его разбудят после веселой ночи, полной алкоголя и танцев, Пак совсем не согласен с бывшим собой и думает, что на войне все средства хороши. И пусть Сону и дальше ворчит и больно щипает его за бедро, когда никто не видит, Чонсон готов потерпеть и терпеливо наносить заживляющую мазь на свои синяки, если это позволит ему проводить рядом с Чонвоном хотя бы один час в день. — Нет-нет, — Чонвон смеется так мило, своими этими ямочками светит, озаряет всю комнату яркостью своей улыбки. И именно она виновата в том, что Чонсону совершенно не совестно за то, что он делает прямо здесь и сейчас. — Ре-а-ли-ти, — произносит Ян по слогам и совершенно внятно, но даже несмотря на это, Пак все равно умудряется произнести слово неправильно. — Реалити, — ставя ударение на третью гласную, парень произносит слово со слишком явным корейским акцентом. Все ради Чонвона. Все только для него одного. Только для того, чтобы побыть рядом подольше, чтобы слышать веселый смех и искреннюю счастливую улыбку, когда у его хена «получается» произнести слово правильно. Джей не лгун, не любитель водить людей за нос, но прямо сейчас, сидя слева от милого Чонвона, которого еще пару месяцев назад, сидя в той самой кафешке на окраине города, ненавидел всем своим существом, а потом…потом влюбился совершенно глупо и неправдоподобно — с первого взгляда, — понимает, что готов сделать все, чтобы милый парень с не менее милыми ямочками на щеках просто был рядом. И пускай он будет трусом и самым подлым человеком — коим сам себя ощущает — на свете, но… в груди каждый раз так… так неприятно ноет, когда Ян Чонвон далеко или сидит не рядом с ним. Так неприятно все скручивается в животе, так болит что-то в левой части грудины, где-то прямо под ребрами, что…это единственный выход, правда. До того момента, пока Пак Чонсон — Чонсони-хен — не наберется смелости и не признается любимому человеку в том, о чем догадались уже, кажется, все, кроме самого Яна. — Почти, только акцент на «а», — Чонвон терпеливо объясняет и с улыбкой на лице следит за мыслительным процессом, происходящим в голове Чонсона и так явно проявляющимся на его лице. Наверное, парень сейчас думает о том, что Джей пытается понять, как правильнее произнести слово, но на самом деле в голове старшего одна другой сменяются математические вычисления, которыми он пытается получить ответ на вопрос: «Мне ещё раз произнести неправильно, или я буду казаться слишком тупым?» Просто Чонвон слишком милый и красивый, когда что-то объясняет. Чонсону от такого младшего тепло в груди непомерно. Хочется обнять, хочется просто взять за руку, просто сидеть рядом и разглядывать каждую черточку лица, не боясь быть пойманным. Чонсону просто хочется быть рядом с Чонвоном, понимаете? Пак слушается, немного подумав, и произносит то, что ему сказали с меньшим корейским акцентом, и услышанное, кажется, нравится его «учителю». Губы Чонвона растягиваются в широкой улыбке, он хлопает в ладоши и даже гладит старшего по волосам. И даже не представляет, какое действие оказывает на своего ученика, как заставляет все внутри глупого парня трепетать и счастливо танцевать, дрожать, чувствовать себя самым счастливым на свете. Джей от этого действия младшего замирает, становясь каменной статуей. Все внутри него цепенеет, молчит, прислушивается, и уже через мгновение срывается за быстро-быстро бегущим сердцем. У Пака все внутри мешается в кашу, кожа холодеет, пальцы начинают дрожать, и что-то устраивает забег по всем внутренностям, щекочет стенки, от этого в животе узел связывается и…приятно. Он улыбается Чонвону в ответ. — Никогда не думал, что Джей такой профессиональный лжец, — пораженно произносит Джейк, следя за картиной, разыгравшейся прямо перед ним. Сидящий рядом Сону коротко хмыкает, не отрываясь от своего скетчбука и старательно выводя в нем профиль друга. — Я бы сказал — отличный актер, — Сону качает головой, совсем не одобряя того, что делает его лучший друг лишь для того, чтобы добиться толики внимания от парня, совсем недавно ставшего частью их небольшой дружной компании, но успевшего полюбиться всеми. Чонвон безумно очаровательный, с этим Сону поспорить не сможет, слишком добрый и отзывчивый. И именно поэтому Ким думает, что младший такого отношения к себе совершенно не заслуживает. Тем более, что готов уделять внимание Пак-тупице-Чонсону даже тогда, когда тот этого не просит. Джейк, сидящий под боком, от слов друга начинает хихикать, чем вырывает того из раздумий, и невольно дёргается в сторону — дело привычки. Сону на это недовольно цокает и, ладонями обхватив голову Шима, возвращает того в прежнее положение. — Не двигайся. Я еще не закончил. — Да уж, у него талант, — парень качает головой, тяжело вздыхая, чтобы уже через секунду, уловив грозный взгляд Кима, замереть статуей. — И, как долго он собирается так себя вести? — парень, старательно прочерчивающий красивые линии, на его вопрос лишь пожимает плечами, но потом, вспомнив, что друг его смотрит совсем не в его сторону, говорит: — Хрен его, — он правда не знает, как долго Пак Джей еще собирается вести этот цирк и просто-напросто не раскрывать своих глаз. Парень шипит недовольно, когда карандаш в его руках дергается и на носу ненастоящего Джейка прорисовывается уродливая линия. — Черт, передай ластик. — Джейк, стараясь не сильно менять положение своей головы, тянется к журнальному столику и берет ластик, протягивая его Киму. — Спасибо. — кивает тот и, лишь закончив с корректировкой рисунка, возвращается к изначальной теме разговора. — Пока не возьмет яйца в кулак. — Значит, долго, — вздыхает в ответ Шим. — Бедный Чонвон… он же его не отпустит, пока тот не научит его всем английским словам… — Кто знает, может, наш друг прозреет раньше? — Сону пожимает плечами. — Ты себя слышишь? — прыскает Джейк. Снег в Африке пойдет раньше, чем Пак Чонсон наберется смелости признаться кому-то в своих чувствах. Либо Чонвон сделает это первым, либо… либо эта клоунада будет продолжаться бесконечно. — Скорее, он еще заставит Чонвона помочь подтянуть корейский. — Это будет слишком палевно, не думаешь? — Как будто то, что Джей не знает английский также, как не умеет врать — не палевно. — Сону опять пожимает плечами. — Может скажем Чонвону? — вдруг предлагает Джейк и резко поворачивается в сторону Кима. Но тот опять хватает его голову ладонями, и, прежде чем вернуть в прежнее положение, серьезно смотрит в глаза и произносит: — Даже не смей! — это не их дело. Вмешиваться и делать все хуже — нет, спасибо. И даже если после перед Чонвоном будет чувствовать огромную вину, Сону предать своего лучшего друга не может тоже. Джейк тяжело вздыхает.

***

Понять, что что-то не так — совсем не сложно. Напряженные лица друзей и собственная сползшая улыбка, когда кое-кто особенный уже около часа не отвечает на сообщения и уперто скидывает звонки — слишком очевидный намек на то, что что-то явно случилось. Что это «что-то» совершенно Чонсону не понравится. И, что совсем скоро грядет тотальный крах спокойной жизни — ощущается на интуитивном уровне. Чонсон нервно облизывает губы и задерживает дыхание. Мысленно пытается подготовить себя к тому, что уже через долю секунды произнесут раскрывшиеся с определенной целью уста Сонхуна, но все равно напарывается на бетонную стену своей ярости — к другу, но к себе в первую очередь, — и разбивается, на огромной скорости врезавшись в тихое и искренне-виноватое: — Прости. За что именно Пак Сонхун просит у него прощения становится ясно даже без слов. Ведь утром все было прекрасно, и только после чонсонова вопроса о том, не знают ли ребята, где Чонвон и почему не отвечает на его сообщения, последовали поджатые сочувственно губы и опущенные к полу глаза. Но надежда никуда не уходит. — За что? — Чонсон убирает телефон в карман и подходит как можно ближе к однофамильцу. Тот еще больше сгибается в спине и делает ответный шаг назад. Как будто боится или очень сожалеет о том, что сделал. — За что ты извиняешься? — Я не знал, правда, — спешит сказать Сонхун, и дальнейшие объяснения оказались бы ни к чему, если бы не страх сделать все хуже и окончательно испортить отношения с тем, к кому сердце тянется на постоянной основе. — Я… Чонсон мог бы наплевать на непонятное бурчание и виноватый взгляд и просто поехать к Чонвону домой. Чонсон мог бы спросить у кого-нибудь еще о том, почему Сонхун ведет себя так странно и боится даже поднять на него взгляд. Чонсон мог бы прислушаться к внутреннему себе и понять причину даже без объяснений друзей. Чонсон уже понял, догадался еще в тот момент, когда задавал вопрос, но все равно пытался ухватиться за любое слово друга и придумать в своей голове новую — другую — причину, которая точно ничего не разрушит. Потому что он знает, что поступал как минимум некрасиво. Знает, что хрупкого и чувствительного Чонвона сделанное его хеном-тупицей может ранить очень сильно. Доверие — самое ценное и неустойчивое в отношениях двух людей, и если его пошатнуть, то затем заполучить его, заслужить сложно непомерно. И от этого страшно. — Сонхун? Что произошло? — Чонсон делает еще один шаг навстречу другу, тянется рукой, чтобы коснуться плеча и заставить наконец посмотреть на себя, ведь он… не злится ни на кого, кроме себя, он просто не имеет права. Но между ним и Паком неожиданно оказывается кое-кто еще. — Хен, он правда не знал. — Сону смотрит со страхом в глазах, бегает по чертам лица лучшего друга, перепрыгивает с глаз на поджатые губы, после — на нахмуренные брови. И Чонсон лишь по его глазам может прочесть то, что сдержаться все-таки никак не сможет. — Кто-нибудь может уже сказать мне что произошло?! — будь его воля, он бы давно уже не стоял здесь. Будь его воля, он бы прямо сейчас извинился и попросил не принимать его поведение на свой счет. Потому что сжатые до побелевших костяшек и вонзившиеся в ладонь ногти — попытка причинить боль самому себе, успокоить и хотя бы так наказать за то, что сделал. — Джей, я… — Сонхун наконец поднимает голову, и, вопреки дрожащим губами и виноватому взгляду, голос у него не дрожит. А на дне глаз вперемешку с виной плещется укор, неодобрение и некая уверенность. Что ж Джей и сам знает, какой он идиот. — Чонвон узнал, что ты недавно приехал из Америки. — Сонхун разводит руки в стороны, и это кажется концом. Пальцы размыкаются, губы раскрываются немо, не произнося ни слова. А все потому, что рушится надежда, даже самые мелкие ее частицы с крахом валятся под ноги и вспарывают кожу. — И, кажется, он… разозлился, когда узнал об этом. — Чонсон-а, Сонхун и правда не виноват, — голос Сону слышится отдаленно. Словно через толщу воды или плотный слой стекла. Словно в ушах вата, словно… — Это я, я. — Сону пытается взять его за руку, пытается взглянуть в глаза, но все, что Чонсон перед собой видит — это собственное лицо, превращенное в кровавое месиво своими же руками. — Я не сказал ему и… Но Джей больше не слушает. Потому что он прекрасно понимает, что причина, по которой Чонвон не отвечает на его звонки, кроется совсем не в том, что Сону не рассказал о небольшой тайне Джея Сонхуну. Чонсон лучше, чем кто бы то ни было знает, что Сонхун, который вернулся из Японии всего-то неделю назад и который не знал о том, во что впутался его глупый друг, ни в чем не виноват. И, в конце концов, Пак уверен, что в том, что он облажался, не виновен никто, кроме него самого. Слишком опрометчиво было думать, что Чонвон так и останется жить в неведении, а один глупый и влюбленный по уши Пак Чонсон сможет продолжать водить его за нос, лишь бы провести наедине с младшим хоть немного времени. Сону, пытающегося остановить его, Джей уже не слышит. Ноги ведут на выход из квартиры Кима, а руки хаотично шарят по карманам в попытке как можно скорее достать ключи от машины. Пак просто надеется, что пробок на дорогах не будет. Он совершенно не в том состоянии, когда сможет контролировать свой гнев и терпение. Путь до квартиры, которую снимает Ян, вместо привычных тридцати занимает всего двенадцать минут и сорок семь секунд. Чонсон считал про себя, придумав своеобразный тренажер для, казалось бы, собирающихся отказаться работать легких. — О, Чонсон-хен, это ты? — от улыбки Чонвона, которая в любой другой день заставила бы сердце бешеным темпом колотиться в груди, прямо сейчас глупый орган, спрятанный в левой части грудины, опасно сжимается и останавливается так неестественно. Словно позабыв обо всех законах физики и биологии, словно решив отказаться от своих функций и спрятаться куда подальше, ведь страшно. Чонсону безумно страшно смотреть на то, как человек напротив ведет себя, словно ни в чем не бывало. Словно не он скидывал все звонки своего недалекого хена и не отвечал на сообщения. Словно не его обманывали несколько месяцев те, кого он считал своими друзьями. — Чонвон… Тело дергается в его сторону на автомате, несмотря на весомое препятствие в виде полузакрытой двери. Но остановиться и вернуться в прежнее положение успевает раньше, чем в глазах напротив вспыхивает волна непонятного Чонсону страха. Чонвон вместе с ним дергается назад, вместе с ним же возвращается в прежнее положение уже через секунду. Улыбка и поведение словно ни в чем не бывало возвращаются на место. — Что-то случилось? — Чонвон не открывает дверь полностью, не отходит, не пропускает в квартиру, но и не захлопывает дверь. Это уже неплохо. И как бы Джей себя не винил, как бы не считал, что недостоин прощения и секунды, на него потраченной, благодарность — тихая и смиренная — все равно ползет вверх по горлу и дыхательным путям. Перекрывает любые пути отступления. — Почему ты приехал? Даже если оба знают то, что пытается скрыть второй, Чонвон — о причине появления старшего на пороге его квартиры, Джей — причину такого поведения младшего, вопросы того все равно выбивают воздух из легких. Грудь напротив замирает тоже. Чонсон не знает, что ответить. — Ты… — Джей обескуражен вопросами младшего. Он просто не знает что должен сказать. Не потому, что не хочет говорить правду, не потому, что надеется, что Чонвон закроет глаза на его вранье, а потому что боится спугнуть. Очень боится лишиться возможности видеть Яна хотя бы через полузакрытую дверь, поэтому выдает глупое и никому не нужное: — Ты не отвечал на звонки. — О, правда? — Чонвон округляет свои глаза слишком неестественно широко для того, чтобы Пак смог поверить в истинность отразившихся на его лице эмоций. И просто пожимает плечами. — Наверное, я просто не услышал. — и когда он приоткрывает дверь чуть шире, надежда прямо пропорциональная размеру щели между дверью и Чонвоном, также растет, и теперь… намного сложнее. — Ты что-то хотел? — Мне жаль… Это ничего не изменит, Джей знает. Время не повернется вспять, а сделанное не изменится, обида Чонвона не стихнет, а сам Пак не перестанет чувствовать себя самым низким на свете человеком. Сколько раз бы он не повторил слова о сожалении, сколько сообщений не прислал бы ему Сону со словами поддержки и просьбами не винить себя, желание вернуться в прошлое и быть умнее никуда не денется. Джей просто хочет, чтобы печаль в чонвоновых глазах угасла и сменилась тем, что обычно плескалось в шоколадных глубинах. — О чем ты? — младший пожимает плечами и прислоняется головой к дверному косяку — слишком спокойно и плавно. Слишком для Чонсона ужасающе. — Что-то случилось разве? — за тихим голосом и размеренным тоном следует нервное хмыканье. Это — вкупе с тяжелым взглядом — выдает младшего с головой. Ничего не в порядке. Он не в порядке. — Чонвон… — тело, то ли по инерции, то ли осознанно, тянется к нему. Обнять или хотя бы взять мягко за руку хочется безумно, но. Джей прекрасно знает — Чонвон не позволит. Не сейчас. А делать хуже не хочется совершенно. — Все ведь просто отлично, за что тебе жаль, хен? — тихий шепот режет по слуху очень сильно и неожиданно, а следующий за ним громкий смех тем более заставляет тело содрогнуться. Чонсону не по себе от такого Чонвона, ему не хочется видеть младшего в таком состоянии, просто потому, что Ян не достоин испытывать все то, через что ему приходится проходить из-за Пака. Чонсон тупица, он знает, и быть здесь не имеет никакого права. Ему стоит извиниться прямо сейчас, встать на колени, вымолить прощения и просто уйти. А потом никогда больше не появляться в жизни младшего. Так было бы правильно. Так было бы справедливо. И Чонвону было бы лучше. Но сердце сжимается от совершенно не счастливого смеха, а ноги сами приближают его к Яну, содрогающемуся в смехе. Руки сами обвивают плечи, сами прижимают напряженное тело к груди, сами — без спроса — гладят по волосам. Джей не может ничего поделать с собой. — Прости, — шепчет он, опуская одну ладонь на талию младшего и прижимая Чонвона к себе как можно крепче за талию и шею. Удается с трудом, потому что Ян не сдается. Брыкается, толкает, шипит и щипается. Чонвон делает все, чтобы оттолкнуть старшего от себя и отойти на безопасное расстояние, чтобы суметь вдохнуть, прийти в себя или хотя бы просто перестать вдыхать аромат человека, которого сегодня, скорее всего, видит в последний раз. Ему больно и обидно. — Чонвон, пожалуйста, — но попытки вырваться из объятий старшего не венчаются успехом. Хватка на талии крепкая-крепкая, контрастирует с нежно путающимися в волосах пальцами, и это… приятно. Как бы стыдно не было признавать, но даже сейчас Чонвон желает остаться в теплых объятиях Чонсона как можно дольше. Как же жаль, что ему нельзя. — Отпусти меня, — отталкивать его неприятно. Делать это не по собственному желанию, а из-за взметнувшей голову гордости, — больно. На глаза наворачиваются слезы. Чонвон просто хочет, чтобы все это закончилось. Желательно, чтобы он просто заснул прямо сейчас и не просыпался несколько дней на ряду. Лишь бы не чувствовать того, что чувствует прямо сейчас. — Отпусти! — причинять ему боль, толкая и ударяя кулаками куда попало — что-то на уровне мазохизма. Чонвон отчетливо чувствует собственные удары. Они расцветают серо-фиолетовыми бутонами по всему его телу. — Ты мне противен, слышишь! — вранье чистой воды. Ложь самая чистая, и, наверное, Чонсон разоблачил ее сразу же. Чонвон был бы счастлив, если бы это было действительно так. Потому что никогда эти слова правдой не станут. Джей, что бы он не сделал, их не достоин. И прямо сейчас Ян собственноручно готов закопать себя где-нибудь очень далеко за такие слова, сказанные просто для того, чтобы старший, наконец, отпустил, отошел, позволил вдохнуть хотя бы немного воздуха. — Отойди от меня! — Нет. — вы когда-нибудь влюблялись в человека настолько сильно, чтобы прощать ему все, чтобы тот ни сделал? Чонвон вот никогда. И поэтому сейчас страшно от того, как три буквы вкупе с твердым, непоколебимым тоном могут усмирить злость и обиду в одночасье. Чонсон звучит слишком уверенно, его слова звучат так, словно он свой выбор сделал уже давно и отпускать младшего не собирается что бы тот ему не сказал. И с одной стороны это успокаивает, с другой же — злит еще больше. Потому что Чонвон наполняется надеждой. Вновь. — Прости меня, я такой дурак, — эти слова должны играть роль заживляющей мази, которая унимает боль и позволяет встать на ноги, но видимо с Чонвоном с самого начала что-то было не так, ведь вместо облегчения, которое вроде бы должно было наступить после слов старшего, на горло наступает увеличившаяся в разы злость, что бурлит вместе с кровью, циркулируя по артериям из самого сердца, израненного и, в отличии от своего обладателя, не сдерживающего своих рыданий. — Твой хен такой придурок, Чонвон, я не должен был… — непрекращающиеся поглаживания по спине и затылку порождают в голове нехитрый, но обещающий увенчаться успехом план. И насколько бы гнусным не казался этот план самому Чонвону, он понимает, что нужно. — Хен, — нужно просто назвать Чонсона так, как привык всегда называть, и обязательно тем же тоном, тихим, нежным, ласковым. Чонвон знает, как старший реагирует на это, всегда замечал довольные, еле скрываемые улыбки на красивом лице вкупе с почти незаметно порозовевшими скулами и последующие осторожные поглаживания по спине. Чонвон знает, что Джею нравится, когда он его так называет, хоть и не понимает причину, но не воспользоваться вмиг ослабевшей хваткой парень просто не может. Это единственный выход. Либо сейчас сделать шаг назад и спастись, либо, когда уже настигнет и застанет врасплох то, что гонится за ним по ощущениям целую вечность, — смириться и упасть вместе в бездну с самого края обрыва, где прямо сейчас Чонвон стоит, позволяя рукам Чонсона обнимать себя последние мгновения. Чонвон считает про себя до пяти, за это время — слишком короткое, чтобы успеть передумать, слишком долгое, чтобы не захотеть остаться на подольше, — в голове выстраивает целую стену, укрепляет самыми прочными материалами, чтобы от одного взгляда старшего не сдаться и не позволить обнимать или стоять близко. Джею нужно уйти. Иначе Чонвон сделает то, что не понравится им обоим. — Выметайся. — руки отталкивают не ожидавшего такого выпада со стороны младшего Джея, а ноги отводят максимально далеко от ошеломленного старшего. Чонвон за долю секунды буквально оказывается на максимальном — насколько того позволяет дверь за спиной — расстоянии от Джея, и наконец вздыхает. Легкие обволакивает слабым ароматом парфюма Пака и чем-то соленым. — Пожалуйста, давай поговорим. — в глазах Чонсона чувство растерянности отпечатывается, а в голосе столько мольбы и сожаления, что сердце Яна сжимается болезненно, практически сдается и практически возвращает Чонвона туда, где тот был буквально секунду назад. Останавливает только то, что сказанное уже не воротишь. Чонвон уже сказал то, что позволило ему сделать шаг назад, назад пути… нет. — Не хочу, — собственный голос звучит отрешенно и слишком спокойно, чтобы не испугаться себя самого и не поежиться от холода, пробежавшего по коже. Чонвон устало прикрывает веки. Вся эта ситуация, она… выжала все силы. Не хочется ничего, не хочется стоять здесь, выяснять что-то, пытаться понять, почему именно тебя решили выбрать на роль того, кому обязательно в конце разобьют сердце. Чонвон вмиг перестает желать чего-либо. И от этого очень страшно. — Надеюсь, вам было весело. Иначе какой вообще смысл был устраивать все это. Какой был смысл знакомить Чонвона и Джея, какой был смысл приглашать Яна на совместные вечеринки, какой был смысл делать все то, что сделали Сону с Джеем, чтобы в итоге все обернулось тем, чем обернулось. Чонвон правда надеется, что они смогли вдоволь повеселиться. Он очень надеется, что хотя бы кому-то эта история обернулась выгодой. — Чонвон, все не так, слышишь? — но почему тогда Джей не выглядит таким счастливым, почему нервно облизывает губы и усиленно пытается от младшего скрыть свои дрожащие пальцы. Почему его голос звучит взволнованно и полон непонятных Чонвону просьб? Почему у Чонвона ощущение, словно внутри у старшего происходит то же самое, что творится и с Чонвоном? Это расстраивает. Зачем Джей оправдывается? Почему не признается в том, что сделал? Неужели еще не довел до конца то, что начал? Как же жаль, что Чонвон узнал обо всем именно сейчас… как же жаль, что не позволил своим друзьям насладиться игрой сполна. — Да? — хмыкает он, роняя голову на грудь и кивает сам себе прежде, чем задать интересующий вопрос. Непонятно, для чего именно оттягивает время — возможно, чтобы мысленно подготовиться к очередному вранью. Выстроить еще несколько стен, более крепких и высоких, теперь не только в голове, но и в сердце, чтобы никакая ложь не смогла пробраться в его нутро и посеять там сомнения. Чонвон не хочет, чтобы было больнее. — Тогда как? Расскажешь мне? — Я… — стены выстраиваются, возвышаются огромными тенями над кажущимся в этот момент слишком маленьким и хрупким Чонсоном, они перекрывают половину его лица и истиные эмоции в глазах. Из-за этих неживых громоздких существ Ян в глазах старшего видит слишком много раскаяния и боли, очень знакомой, похожей на ту, что отражается в его собственных глазах. И именно это заставляет прервать Пака еще до того, как тот успеет сказать еще хоть что-нибудь. Чонвон знает, что устрашающие и только на вид крепкие стены на деле разрушатся от слабого ветерка. — Хотя нет, не нужно. — пресекает он. — Правды я от тебя все равно не дождусь, Пак Джей. — и специально делает акцент на имя старшего. — И как я только не догадался… — Я не хотел, чтобы так получилось, правда… В этой истории не виноват никто. Никто, кроме самого Чонвона. Ведь это он оказался недостаточно зрелым и разумным, чтобы понять то, что итак лежало на поверхности. Чонвон должен был догадаться и не тешить себя добрым отношением. И не должен был делать по пьяни того, что в итоге все и разрушило. — Правильно, во всем виноват только я, хен, — прерывает он Чонсона, неожиданно сделавшего шаг в его сторону. — Я должен был понимать, что Сону не скроет от своего лучшего друга то, что ему доверил кто-то, кого он знает от силы полгода. — думать так о Сону не хочется. Совсем не хочется винить парня с солнечной улыбкой и, как казалось, самым хрупким и добрым нутром, что только может быть у человека, но… другого объяснения всей этой ситуации у Чонвона попросту нет. И как бы не было больно это признавать, но, кажется, он стал героем одного из тех сериалов, которые так любит смотреть его мама и в которых красивый парень решает поиздеваться над тихой неприметной девушкой и поиграть с ее чувствами. Правда, в таких сериалах всегда все заканчивается любовью до гроба и безграничным счастьем, а у Чонвона… у Чонвона все совсем не так было с самого начала. — Что? — Чонсон кажется еще больше растерянным. И, возможно, это показалось бы смешным в любой другой раз, но сейчас… Чонвона безумно злит такое поведение старшего. — О чем ты говоришь? — зачем он делает вид, будто не понимает ничего? Зачем пытается казаться непричастным ко всему произошедшему? — Что… не скроет Сону? — объяснение только одно — они и правда не довели до конца то, что хотели. — Вам, наверное, действительно было весело, не так ли? — Чонвон, я не понимаю… — Да все ты понимаешь! — Чонвон больше не выдерживает. Он не может больше сдерживать в себе то, что буквально разрывает его на части. Он не может больше смотреть на то, как его любимый человек играет с ним. Чонвон не такой, как многие книжные герои, он не готов позволить Джею топтать его и его чувства. — Прекрати делать вид, что не знаешь ничего! — Да что я должен знать?! — наверное, именно ответный крик Чонсона служит отправной точкой и причиной разрушенных стен, которые Чонвон выстраивал так тщательно. Наверное, именно из-за повышенного тона старшего Чонвон решает сделать то, что окончательно рассеет по ветру остатки казалось бы прочного препятствия, служащего для разума и сердца Яна ограждением от притворных эмоций Пак Чонсона. Другой причины тому, что он делает уже в следующую секунду, самостоятельно кидаясь в объятия и дальше — вниз, в бездну без какого-либо шанса на спасение нет. Чонвон знает, что не справится потом с собственными чувствами и воспоминаниями, ему захочется больше и от этого будет просто невыносимо, но он все же делает несколько резких и неожиданных для старшего шагов вперёд. Несколько секунд, в которые глаза смотрят в глаза яростно и со всем отчаянием, скопившимся в груди, и после которых руки все такими же резкими неуклюжими движениями хватают за широкий воротник рубашки и притягивают старшего еще ближе. Губы к губам. Это не поцелуй. Скорее, просто прикосновение, такое мимолётное и слабое, нежное и совсем-совсем невинное, несмотря на клокочащую в груди мгновение назад злость. Это прикосновение такое, от которого подкашиваются ноги, но которого недостаточно для того, чтобы заглушить крики мечущегося сердца. Слишком коротко. Это было слишком коротко. Чонвон не успел ничего понять, и не дал опомниться словно окаменевшему Джею, он не успел прочувствовать и насладиться сполна. Ян не успел до конца распробовать вкус губ Чонсона и не смог понять, почему собственные были солеными. Этого было мало. Чонвон не успел возродиться, остался в том подвешенном состоянии, в котором его оставил Чонсон, от которого парень отстраняется слишком скоро и на которого смотрит теперь слишком разбито, выглядя так, словно ему страшно… Ему на самом деле страшно. Очень страшно от того, что он сделал в порыве злости, ему так жаль… — Прости… — шепчет Чонвон и отходит на шаг. — Прости. — шепчет он вновь и, развернувшись на месте, идет в сторону комнаты. Джей сверлит взглядом его спину и выходит из транса только тогда, когда Чонвон скрывается за закрывшейся дверью. — Ну уж нет… — говорит Джей в тишину, наполнившую коридор, давящую и кажущуюся безумно неприятной, и быстрым шагом идет за Чонвоном. Совсем неосторожно дергает за ручку и распахивает дверь так, что кажется, будто она сейчас же слетит с петель, но ему так плевать… Джей влетает в комнату и взглядом находит дернувшегося от неожиданности Чонвона. Тот стоит у раскрытого настежь окна и с появлением старшего плотно прижимается к подоконнику поясницей, пальцами сильно его сжимая. Джей буквально слышит треск пластика, деформирующегося в сильной хватке Яна. Пак оказывается около него буквально за считанные доли секунды. Смотрит в глаза, полные слез, страха и сожаления, совсем недолго, но внимательно. Ищет там что-то, что сможет его остановить. И не найдя ничего, хватает младшего за талию одной рукой и за шею второй, притягивает к себе. Врезается в губы губами. И теперь всего достаточно. Теперь — не просто прикосновение, а поцелуй. Совершенно не мимолетный, не едва ощутимый. Совсем не осторожный, а полный чувств — и нежных и страстных. И полный эмоций — горечи, обиды, извинений и отчаяния. Джей целует так, словно в последний раз. Чонвон отвечает, словно боится — откроет глаза, и все пропадет. Пак обнимает младшего за талию и прижимает ближе, Чонвон же в ответ сжимает подоконник до такой степени, что пластик под его руками начинает трещать. Наверное, ему стоит объясниться. Наверное, ему стоит рассказать все как есть, признаться во всем, что тяжелым камнем лежит на сердце, но… потом. Это все потом. Сейчас перспектива отпустить Чонвона кажется самой страшной ошибкой, спугнуть и испортить момент хочется меньше всего. Сомнения, конечно, терзают. Чонсон не уверен дозволено ли ему Чонвона касаться, прижимать к себе, целовать так, чтобы тот понял все без слов, но… разве мог он ошибиться и расшифровать действия Чонвона неправильно? Пожалуйста, лишь бы нет. Пожалуйста, лишь бы ответ был отрицательным… Потому что после того, как он уже ощутил вкус губ Чонвона, после того как движения губ младшего из робких переросли в более уверенные и до дрожи приятные, Чонсон отказаться и отпустить не сможет точно. Не сможет… И единственное, о чем он молится богам и мысленно просит у Чонвона, это то, чтобы тот не переставал ему дарить эти прикосновения, чтобы поцелуи длились как можно дольше, чтобы Чонсон мог обнимать младшего вот так и дальше, и Чонвон обнимал его в ответ. Поэтому Чонсон аккуратно отпускает шею младшего, все еще продолжая обнимать парня за талию и прижимать плотно к себе, чтобы Ян не думал ни в коем случае отстраняться, и тянется рукой к руке Чонвона. Легко касается ее, поглаживает пальцами и в итоге накрывает своей ладонью крепко сжатые пальцы и заставляет их разжать. Чонвон слушается. Оставляет в покое несчастный подоконник и неуверенно касается пальцами ладони Джея. Старший все делает за него, переплетает их пальцы и, когда вторая рука Чонвона спустя время неожиданно ложится на его плечо, счастливо улыбается в чужие солено-медовые губы.

***

— Я пришел! — Джей заходит в квартиру, осторожно прикрывая за собой дверь и оставляя ключи от машины на тумбе, скидывает обувь, проходит вглубь и на ходу снимает куртку. От предвкушения встречи с любимым человеком спустя долгие часы разлуки и изнуряющей учебы губы сами по себе растягиваются в одну из самых широких и наполненных нежностью лишь к одному человеку улыбке. Наконец-то он сможет Чонвона обнять и расслабиться, вдыхая любимый запах. — Чонвон! — парень заглядывает в гостиную, но к удивлению сталкивается лишь с пустотой. Непонятливо хмурит брови, не увидев привычной картины, где Чонвон расслабленно сидит в любимом кресле, накрывшись мягким пледом и пьющим горячий чай из своей огромной кружки. Странно. Ведь в их квартире для Чонвона кресло у окна в гостиной всегда являлось самым комфортным и любимым местом: он здесь учился, здесь отдыхал, работал и просто смотрел телевизор. Как любит говорить сам Ян — это кресло, которое они с Чонсоном выбирали вместе, в их общей квартире занимает второе место в списке его самых любимых. Первое — там, где находится Чонсон, и его объятия. — Ты не отвечал на мои звонки, а я хотел предложить заказать что-нибудь, чтобы мы не торчали долго у плиты, — Пак доходит до кухни, говоря все это и думая что Чонвон там. Но и там свет выключен, чайник не шумит и нет ни малейшего признака недавнего присутствия здесь младшего. Чонсон непонятливо хмурится. — О, ты и не здесь… — он оставляет пакет с купленным на столе и идет дальше. Чонвон либо в ванной, либо же в спальне. Младший точно дома, его обувь и верхняя одежда в прихожей, так что сомнений насчет того, что Чонсон все это время говорил не с самим собой совсем нет. — Так вот, ты не отвечал мне и поэтому я купил нам твою любимую пиццу. — но в ванной тоже пусто. Чонсон просовывает голову в небольшое помещение: стены душевой кабинки блестят от капель воды, а в корзине для белья, которая с утра была пустой, теперь есть некоторые вещи. В одной из них Пак узнает толстовку Чонвона. Значит Ян точно дома — он не успел бы уйти так быстро после того, как совсем недавно принял душ, — и либо он в наушниках, поэтому не услышал, когда пришел старший, либо… — Чонвон? — Чонсон осторожно осторожно заглядывает в спальню, и все встает на свои места. Чонвон лежит на кровати, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом практически с головой, и Пак проходит осторожно вглубь комнаты, на цыпочках подходит к кровати и ложиться осторожно, боясь младшего разбудить. Парень придвигается к середине кровати, где лежит Ян и нежно обнимает того за талию, прижимается грудью к спине и зарывается носом в волосы на затылке, сразу же блаженно выдыхая. Так приятно пахнет фруктовым шампунем, Чонвоном и домом. Счастливая улыбка напрашивается на лицо, и Чонсон ее совсем не сдерживает. Но стоит старшему только устроиться поудобнее, как Чонвон громко вздыхает и взявшись за его руку убирает со своего живота. Отодвигается к краю кровати и ложится теперь там. Пак на это хмурится, но решает вновь придвинуться к Яну, опять обнимает его за талию и тянет к себе, не понимая почему Чонвон вообще от него отдалился, ведь тот никогда не был против объятий старшего, но: — Отодвинься. — холодно проговаривает Чонвон, стоит только Чонсону перекинуть свою руку через его живот, и вновь откидывает в сторону ладонь старшего, уместившуюся на его животе. Пак напрягается от такого тона младшего, не понимает причины, по которой мог заслужить такие слова, ведь вроде как не сделал ничего такого, что могло бы разозлить младшего, и утром все было хорошо… — Не хочу, — он решает не обращать внимания на слова младшего, выдыхает устало в волосы Яна и снова перекидывает руку через талию младшего. — Ты теплый. — а на улице так холодно. Чонсон замерз за все то время, пока ехал в машине домой, несмотря на включенные печь и кондиционер. Пальцы никак не грелись, а кончик носа продолжал оставаться ледяным даже после стаканчика горячего чая, купленного по дороге. И только сейчас, зарываясь носом в волосы на затылке Чонвона и грея пальцы на животе младшего, Чонсон может наконец получить долгожданное тепло. — Мне жарко, Джей. Отойди. — и вот это уже Джея напрягает очень. И дело теперь не только в холодном и отстранённом голосе Чонвона, не только в его словах и попытках отодвинуться от Пака как можно дальше. Дело в том, как Чонвон своего парня назвал. Это обескураживает и заставляет кровь стынуть в жилах. Потому что Чонвон никогда не называет его так. Либо милым «хен», либо нежным «Чонсон». Но никак иначе — после того неприятного случая никогда Джеем, даже когда ссорятся. Так что же… что же произошло сейчас? — Чонвон? — на попытку позвать его и заглянуть в лицо, младший тяжело вздыхает, но ничего не отвечает. Отворачивается и поджимает губы. — Что такое, Вон-и? — еще одна попытка заглянуть в глаза не венчается успехом. Чонвон прячется, зарываясь лицом в подушку, скрывает глаза за длинной черной челкой. — Я тебя чем-то обидел? — в ответ снова тишина, звенящая в ушах звуком собственной крови, циркулирующей по сосудам, и скрипом крепко сжатых челюстей. Чонсон не понимает что происходит, и это его очень злит. Поэтому, для того, чтобы вновь подать голос и задать Чонвону еще один вопрос, он вбирает в легкие воздух и выдыхает его несколько раз, чтобы успокоиться. Нельзя злиться, на Чонвона выливать свою злость — тем более. — Не скажешь хену в чем дело? Чонсон не любит такие моменты, не любит не понимать причину перепадов настроения своего парня. Просто ненавидит, когда Чонвон от него прячется и не хочет делиться тем, что его тревожит. Такое случается нечасто: было всего лишь два или три раза за все то время, что они встречаются, но Чонсон уже успел понять — когда Чонвон злиться или встревожен, он замыкается в себе и не подпускает никого близко. Бороться с этим и заставлять младшего рассказывать то, что тревожит, — сложно. Но Чонсон старается. Старается и пытается в такие моменты быть максимально мягким и понимающим. — Тупица, — и это срабатывает. Если не сразу, то и не длится слишком долго. Чонвон быстро отходит, не умеет долго злиться. Поэтому даже сейчас он, несмотря на очевидное раздражение, резко поворачивается к старшему лицом и наконец смотрит тому в глаза, позволяет посмотреть на себя и не скрывается, как делал это всего мгновение назад. — Какой же ты тормоз, а… — поцелуй становится неожиданностью, пальцы грубо сжимающие плечи — тоже. Но Чонсон поддается, следует темпу младшего и отвечает точно также. Обнимает за плечи, притягивает наконец к себе, не сталкиваясь ни с какими преградами, и отвечает на резкие движения губ младшего. Поцелуй непривычно страстный и глубокий. От него внизу живота завязывается узел, и это немного выбивает из колеи. Чонсон из-за этого теряет контроль над своим телом на несколько секунд, теряется сам и отвечает на поцелуи младшего машинально. Что на Чонвона нашло? Проходит достаточное количество времени, за которое Ян не перестает страстно целовать своего парня, а тот, в свою очередь, ему отвечать, на автомате плотно прижимаясь бедрами к бедрам младшего. От этого напряжение возрастает, воздух вокруг становится гуще, и Чонсон, наконец, приходит в себя. Берет ситуацию в свои руки и отвечать начинает со всей накопившейся в нем за долгое время и поднявшей голову от действий младшего страстью. Прижимать Чонвона вот так к кровати, пробираться пальцами под его толстовку и касаться горячей мягкой кожи живота, который от этих действий судорожно поджимается — идеальное окончание тяжелого дня. Чонсон касается осторожно, контрастирует мягкие поглаживания по животу и бокам Яна с резкими движениями губ. Он несильно кусает Чонвона, оттягивает нижнюю губу и проводит языком по небу, своими действиями вырывая из груди младшего томные вздохи. И все это… сводит с ума, срывает тормоза и толкает наружу то, что сдерживал в себе Пак очень и очень долго. И что ни в коем случае нельзя выпускать из клетки прямо сейчас. Чонвон же от его действий смелеет, толкается бедрами в бедра Чонсона, надавливает коленкой на пах старшего и с удовольствием ловит с губ сдавленный стон. Чонсон чувствует, как младший улыбается в поцелуй, и это обескураживает. Чонвон никогда не был таким решительным и настойчивым. Что происходит? Пак никогда не позволял себе заходить дальше, ни разу за все то время, что они встречаются и даже вместе живут уже последние два месяца. Он ни разу не касался Чонвона слишком откровенно, никогда не поднимался выше бедер, не касался нигде, кроме стройных ног и впалого живота. И дело не в том, что он не хочет или не подворачивалось подходящего момента, просто… просто он боялся Чонвона обидеть. Задеть слишком откровенными прикосновениями и заставить думать о несерьезности их отношений. И вот теперь Чонвон сам касается слишком обжигающе, сам поднимается выше, туда, куда никогда не осмеливался даже взглянуть. Он сам кусает, сам делает то, что заставляет Чонсона ронять с губ тяжелые вздохи. И Пак не понимает… Что он должен сделать прямо сейчас, когда рука младшего пробирается под пояс его джинс? Что он должен сделать, когда Чонвон прижимается нижней частью живота к его ширинке и делает эти сводящие с ума движения бедрами? Как должен поступить Чонсон, чтобы младшего не обидеть и никак не задеть? Он напрягается. Губы перестают целовать так же пылко, как минутой раньше, руки перестают касаться горячей кожи живота младшего, а локти осторожно приподнимают туловище, чтобы не прижиматься к Чонвону так тесно. И, возможно, ему будет сложно, и он проведет целый час в ванной, пытаясь разделаться с последствиями горячих поцелуев младшего, но… он хотя бы будет уверен, что Чонвон будет в порядке. Не сейчас. Конечно, не сейчас. Ведь в эту самую минуту, когда Пак, осторожно обхватив запястье младшего, вынимает его руку из-под пояса своих брюк, он абсолютно точно для Чонвона является самым жестоким человеком на свете, он знает. Но… он хочет быть уверенным в том, Чонвон в своих желаниях и действиях уверен и в будущем ни о чем не пожалеет. Ответом на его действия, конечно же, служит раздраженный вздох. — Чонвон… — Чонсон не знает, что хочет сказать. Наверное, извиниться хочет, попросить не обижаться или же хотя бы не думать ничего плохого, но слова почему-то застревают в глотке, наткнувшись на преграду в виде неприятного комка, царапающего стенки горла. — Что опять…? — вкупе с напряженными глазами усталый голос воспринимается совершенно иначе. Что-то внутри опасно сжимается, и Чонсон теперь не уверен, что сможет очень долго сдерживаться, потому что вот такой Чонвон выглядит чертовски привлекательно. И пусть Пак окажется извращенцем, но не принимать того факта, что Ян Чонвон со своими распухшими губами и затянутыми дымкой возбуждения глазами выглядит слишком сексуально, он не может. И, наверное, если бы не страх младшего потерять, Пак уже давно бы вновь набросился на своего парня с требовательными поцелуями или же вообще не останавливался. — Что я сделал не так…? — Ничего, — мягко шепчет Пак, пальцами осторожно касаясь лба Яна и убирая выбившуюся прядь темных волос за ухо. Чонвон не отталкивает и не просит прекратить — уже хорошо. — Все в порядке. — вряд-ли Чонвон ему верит, ведь несмотря на слова и мягкие прикосновения, голос у старшего напряжен. А за тот период, что они официально называются парой не только Чонсон успел выучить наизусть все привычки и мелочи поведения своего парня. Чонвон тоже умеет читать его, словно раскрытую книгу. — Тогда почему мы остановились? — Чонвон, я… — Я…я тебя не привлекаю или…или может, есть что-то другое… — Нет. — то, что говорит Чонвон не имеет никакого смысла. Разве целуют вот так того, кто не привлекает? Разве дарят тому, кого не хочется на постоянной основе, прикосновения, полные желания и любви, идущих из самых глубоких уголков сердца? Разве позволяют тому, кто не является главной причиной всех горячих фантазий, касаться там, где никому не дозволено? — Дело совсем не в этом, просто… — Тогда что? — устало выдыхает Чонвон. — У меня складывается впечатление, словно ты видишь во мне какого-то ребенка, которого можно только потискать, хен, — Чонвон не прав. Не прав, говоря эти слова. Потому что видеть в нем ребенка, которого «можно только потискать» сложно. Чонвон слишком красивый, красивый не по-детски, не по-детски привлекателен. Он просто каждый день сводит Чонсона с ума. — …или ты встречаешься со мной только потому, что жалеешь меня, и я тебе совсем не… — и такие слова Яна старшего злят. Ведь как он может сомневаться в чувствах к нему, когда все свободное время, все интересы, вся любовь, на которую только способен Пак, посвящены лишь ему одному? Разве… разве справедливо говорить такое? Чонсон прижимается к дрожащим губам Чонвона своими очень резко и для младшего совершенно точно неожиданно. Он целует совсем не нежно, совсем не трепетно и осторожно. Он кусает губы младшего, оттягивает нижнюю, врывается своим языком в чужой рот и сильно сжимает бока, притягивая к себе и позволяя почувствовать то, насколько Чонвон ему не безразличен, насколько старший Чонвона хочет. Целиком и полностью, настолько же сильно, насколько любит его обнимать нежно и вдыхать его вкусный запах. — Не смей никогда больше говорить такое, слышишь? — рычит Чонсон в губы Чонвону, вкладывая в свои слова всю обиду и злость от сказанных младшим ранее слов, а тот смотрит в его глаза своими затуманенными, затянутыми дымкой. Это срывает все тормоза. — Не смей сомневаться в моих чувствах к тебе. — Чонсон подхватывает Чонвона под бедра, заставляя обвить свою талию. — Никогда. — А что еще я могу думать, если ты все время даешь заднюю… — хрипит Чонвон, оторвавшись от губ старшего и поглаживая того по напряженному плечу. — Я просто не хочу все испортить. — Чонсон устало выдыхает и прижимается лбом ко лбу Чонвона, прослеживая глазами путь языка младшего. Тот медленно и чертовски горячо облизывает губы, словно издеваясь. — Если ты сейчас же ничего не сделаешь, то точно все испортишь, хен. — Чонвон улыбается этой своей милой, невинной улыбкой, и она совершенно не вяжется с буквально пожирающим Чонсона хищным взглядом. От него ноги подкашиваются, и дышать становится трудно очень. — Чонвон, ты уве… — Только попробуй, — резко пресекает Ян, не позволяя старшему договорить. — И тогда я тебя изнасилую. — Ян Чонвон, да вы настоящий изврщенец, — Чонсон смеется над словами младшего, находя забавным его слова, но уже в следующую секунду становится очень серьезным. — Если тебе что-то не понравится или я сделаю больно, не молчи, хорошо? — Хорошо, хен, обещаю. — это служит отправной точкой. Чонсон после этих слов не медлит ни секунды, вновь припадая к губам младшего. Видеть ребенка в Чонвоне сложно. Безумно сложно. Его крепкие бедра и тонкая талия, идущие вкупе с широкими плечами того не позволяют. Джей просто не хотел давить или заставлять воспринимать свои чувства не всерьез. Но теперь он Чонвону докажет… Вот так вот касаться горячей кожи после долгих месяцев сдерживания себя в уздах, вот так касаться и не бояться того, что перейдешь границу, что обидишь и сделаешь больно, не думать о том, что можешь показаться навязчивым или тем, кто не воспринимает человека, которого успел за пару месяцев полюбить больше, чем кого бы то ни было в своей жизни, всерьез…это то, чего Чонсон действительно хотел все это время. Не потому, что ему не нужно от Чонвона ничего другого, и не потому, что ему не хватает поцелуев и теплых объятий. Но то, что происходит сейчас — это то, что заставляет чувствовать все эмоции сполна, воспринимать отношение младшего к себе именно так, как нужно, понимать, что тот доверяет полностью, что любит так же, как и Пак его любит, ведь касается в ответ с такой же нежностью и безграничной страстью. Чонсону нравится ощущать под своими пальцами перекатывающиеся мышцы Чонвона. Нравится видеть в глазах дымку желания. Нравится то, как Чонвон контрастирует свои нежные поглаживания по рукам и царапания плеч короткими ноготками. Точно как кот. Так же мурчит на ухо, когда Джей касается в особенных местах. Когда гладит там, где нервные окончания особенно чувствительны, и там, где никто никогда не касался прежде. Знал бы кто, как все внутри Чонсона ликует от любого прикосновения младшего, от громких звуков поцелуев, совсем иных сегодня, не таких, как всегда. Знал бы кто, как долго ждал Пак этого момента, каждый раз сдерживая себя и опасаясь показаться несерьезным в своих чувствах. Знал бы кто, как тяжело было поглаживать идеальные бедра, тонкую талию и широкие плечи, но не мочь заходить дальше в силу страха. Знал бы Чонвон, какие бои проводились внутри Пака каждый раз, когда Ян нечаянно оголял свой живот или надевал шорты, всегда открывающие слишком много того, что обычно бывает скрыто и что сводит с ума. Каждый бой — искусанные до крови губы, истерзанные друг другом пальцы и горы убитых на поле битвы нервных клеток, реки крови, текущие по сосудам и всем органам, скручивающие все в тугой узел внизу живота. Знал бы только Чонвон, как сложно Чонсону разглядеть в своем парне ребенка, когда тот прикусывает нижнюю губу слишком томно или вздыхает совсем не по-детски… Касаться оголенных бедер и не бояться обидеть, перейти черту — блаженство. Чонсон смотрит на обнаженную кожу с обожанием и восхищением, ведь Чонвон, распластанный на белоснежной постели, словно самая превосходная на свете статуя, с россыпью родинок на карамельной коже, тяжело дышащий и смотрящий точно в потолок, чтобы в следующую секунду, когда его хен вновь коснется нежно и обжигающе, закатить глаза и облизнуть губы, — совершенство. Чертово совершенство, и, если честно, Чонсон не совсем уверен, достоин ли он этого совершенства касаться? Дозволено ли ему очернять, опошлять. Достоин ли он, будучи самым заурядным и совершенно точно стоящим на несколько ступенек ниже, даже притрагиваться? Не то, что целовать, ласкать и называть томно своим. Это сводит с ума, развязывает руки и раскрепощает, ведь ему позволили. Ему, самому обычному, ничем не отличающемуся, но любящему безмерно, разрешили касаться, целовать, любить. Чонсон благодарен. Благодарен настолько, что мог бы расплакаться вот так вот стоя на коленях перед самым совершенным созданием этого мира, если бы не страх все испортить вновь. Какой же он дурак, какой же придурок, недалекий идиот, который продолжал обижать того, ради кого готов отказаться от всего, подставиться под удар, лишь бы Чонвон был в порядке, лишь бы не расстраивался, не плакал, просто был. И если можно, то рядом. (но даже если нет, то все равно был счастлив, жил, дышал, смеялся и по-детски натягивал рукава толстовок на пальцы) Чонсон мог бы пожертвовать всем, лишь бы никогда не переставать видеть заломленные в удовольствии брови, ощущать, как короткие ноготки вцепляются в кожу плеч, а идеально-стройные ноги окольцовывают его талию. Лишь бы Чонвон вечность продолжал прижиматься вот так, чтобы щека к щеке, грудь к груди, и его пальцы на затылке путающиеся в волосах, поглаживающие мягко и оттягивающие за пряди в следующую секунду, чтобы поцеловать жарко в губы. Чонсон мог бы пожертвовать всем, лишь бы Чонвон продолжал вот так толкаться на встречу, запрокидывать от удовольствия голову на подушку и подставлять великолепную шею для поцелуев. Этот момент определенно один из лучших для Пака, будет вечность храниться в черепной коробке и время от времени всплывать яркими картинками под закрытыми веками. Спасибо… Спасибо, что позволяешь делать приятно, Чонвон. Спасибо, что позволяешь быть рядом. — Я люблю тебя. Спасибо, что любишь.

***

Если бы кто-то когда-нибудь спросил у Чонсона о его хобби, любимом виде времяпровождения или самом лучшем в его понимании времени в сутках — он бы ни секунды не задумываясь ответил: находиться рядом с Чонвоном. Не важно чем они будут заниматься, не важно, как именно они будут проводить свое свободное время: будут ли вместе готовить, гулять, смотреть фильм, встречаться с друзьями или просто лежать и не делать ничего (точно, как прямо сейчас) — без разницы. Главное, чтобы рядом, чтобы могли видеть друг друга, ловить каждую улыбку и любую другую эмоцию, могли касаться мимолетно или же совсем уж обжигающе, или же держаться за руки. Чонсон любит каждый момент, проведенный со своим парнем, и точно знает, что чувства эти взаимны. Потому что прямо сейчас, спустя два с половиной года, проведенных вместе, он может увидеть в глазах напротив тихое обожание и любовь, как две капли похожую на ту, что отражается в его собственных глазах. Чонсон видит, Чонсон чувствует: благодаря блеску во взгляде и нежным поглаживаниям по груди. Но даже без этого всегда ощущает. Даже если просто находятся в одной комнате и просто молчат. Он знает: Чонвон его так же сильно. И вот сейчас, лежа на диване и нежась в теплых объятиях, Пак блаженно прикрывает глаза и зарывается носом в аккуратную впадинку между ключицами, вздыхает привычный запах чужого тела, пытаясь им заполнить свои легкие. Чонвон же тихо хихикает под нос и немного ерзает, когда его парень глубоко вдыхает и выдыхает воздух прямо на его оголенную кожу — щекотно. Он всегда такой чувствительный, трогательный и просто до безумия очаровательный. Сколько лет бы не прошло — не меняется. — Я так благодарен Сону за то, что он решил нас познакомить. В который раз он уже это говорит. Чонсон уже сбился со счету, но никогда — ни в этой жизни, ни в следующей, ни в любом из параллельных миров — не устает от этих слов благодарности, адресованных кому-то свыше, Ким Сону и совсем немножко самому Паку. И это так мило, так… тепло, ведь зная Чонвона… Ян всегда говорит такие вещи именно в те моменты, когда счастлив очень. Тогда, когда чувства переполняют грудь и подступают к горлу душащим царапающимся комком. — Спасибо, что надел те кеды на эту встречу. Ответ всегда тот же, даже несмотря на то, что никакая обувь никогда бы не изменила чонсонового выбора. И даже если бы парень, с самой первой секунды показавшийся ангелом, спустившимся с небес специально для того, чтобы внести в жизнь Пака побольше красок, в тот день надел бы самые обычные тапочки, Чонсон все равно не смог бы избежать того, во что впутал его Сону и милая улыбка с глубокими ямочками на обеих щеках. Чонсон бы влюбился в Чонвона в любом случае, потерял бы голову и в любой другой день, а затем вновь повел бы себя как самый настоящий мудак, чтобы после этого получить то, чего не был достоин никогда в своей жизни. Просто их встреча — это то, что обычно люди называют судьбой. И никто бы не смог изменить того чуда, что было им уготовлено. — Спасибо, что дал мне тридцать секунд.

***

— Чонвон? — Джей прижимает телефон плечом к уху, параллельно нарезая овощи. На кухне уже успел подняться вкусный аромат готовящейся еды, с каждой секундой все увеличивая голод парня, торчащего у плиты уже второй час к ряду. — Ты где? Я тебя уже заждался. Перезвони, как освободишься. Скучаю! В динамике слышится противный писк автоответчика, оповещая о том, что запись окончена, и Джей тяжело вздыхает. В последнее время у Чонвона в универе полный завал. Парень уходит с самого утра, приходит домой только глубоким вечером, безумно уставшим и обессиленным. И все, на что ему хватает энергии — это поесть и принять быстрый душ, чтобы потом завалиться в постель и почти сразу же уснуть. А Чонсон… скучает безумно. Пробирается следом в кровать чуть позже, только после того, как удостоверится, что младший уже заснул, и прижимается всем телом к исхудавшему тельцу своего парня, глубоко вдыхая его запах и зарываясь носом в волосы. Он не злится на Яна. Совсем нет. Он не чувствует обиды за то, что тот не уделяет ему внимания, и самое большее, что может Паку дать — это короткий поцелуй в губы перед тем, как завалиться в постель. Чонсон не злится совершенно. Он понимает, что вины младшего в том, в каком состоянии тот возвращается домой, совершенно нет. Они не первый год вместе. Их отношения периодически переходят из активной стадии в пассивную. Это происходит, например, когда у Чонвона бывает период экзаменов, или когда Джей работает над своей дипломной работой. И оба парня всегда с пониманием относятся к друг другу в такие моменты. И хоть они к этому пришли и не сразу, но…четыре года отношений о чем-то да говорят, правда? Они буквально друг друга успели выучить. Они буквально знают каждую эмоцию, отлично выучили чувства друг друга. И Чонсон прекрасно понимает, что отстраненное поведение младшего связанно лишь с тем, что тот не хочет выливать всю свою злость и накопленную за напряженные недели агрессию на своего парня. И это пройдет. Пройдет обязательно. Осталось совсем немножко потерпеть. Чонсон знает, он уверен, что совсем скоро все будет хорошо. Тому доказательством служат пальцы Чонвона, каждую ночь переплетающиеся с чонсоновыми. Тому доказательством — его крепкие объятия по ночам и долгие минуты, потраченные на разглядывание лица старшего ранним утром, когда Чонвон просыпается раньше будильника, чтобы Пак не проснулся раньше времени, и чтобы у него не болела голова весь последующий день. Они любят друг друга. И не самым обычным способом. Не так, как это описывают в книжках, не так примитивно и совершенно не так сложно. Они просто любят. Они просто чувствуют друг друга на расстоянии. Они просто умеют читать по любимым глазам. Они просто видят в глазах друг друга весь смысл жизни и любят держаться за руки. Когда экран смартфона загорается, улыбка, своей яркостью сравнимая с теплым летним солнцем, без спроса растягивается на губах. Чонсон читает на экране сообщение с просьбой встретить Чонвона у остановки и уже через мгновение оказывается в прихожей. Кроссовки и ветровка натягиваются слишком быстро для того, кто готов был без сил свалиться на кровать и нежиться в любимых руках до самого утра, ведь устал за день неимоверно сильно. Но перспектива встретиться с Чонвоном пораньше наполняет энергией все тело, придает сил и окрыляет. Как бы много времени не прошло с момента, когда официально стали называться парой, а встречи все равно всегда долгожданны и всегда одна лучше предыдущей. Вот и сейчас… На улице практически стемнело, фонарные столбы и практически скрывшееся за закатом солнце не справляются со своей задачей и придают вечерним улицам некую загадочность. Чонвон любит это время суток, любит гулять в присутствии последних лучей солнца и — обязательно — со сжатой в пальцах ладонью Чонсона. Рука поднимается над головой по инерции, ладонь раскрывается и машет в ответ широкой улыбке — обязательно с милыми ямочками, самой прекрасной на свете — точно также, а в груди расцветает целый букет из любимых чонвоновых цветов. Увидеть его спустя несколько часов разлуки — вот чего не хватало, чтобы обрести обратно все утерянные за день силы. Именно это было нужно, чтобы усталость сняло как рукой, и захотелось сразу обнять весь мир. На светофоре наконец загорается зеленый человечек, а рядом с ним успокаивающая цифра «60», и Чонвон, оглядевшись на всякий случай, делает первый шаг, второй, третий… Чонвон направляется навстречу к Чонсону, растянув на лице ту самую улыбку, которую дарит всегда только ему одному, и Чонсон улыбается в ответ. Но улыбка сползает с лица сама по себе, уши режет противный скрип шин об асфальт. В глазах темнеет на мгновение, тело становится безвольным, щеки почему-то — влажными. — Чонвон… — на руках страшная красная жидкость, немножко густая, вязкая и слишком теплая почему-то. Руки обнимают его тело, как привыкли это делать всегда — аккуратно, бережно, нежно, чтобы не причинить боли, дискомфорта, но пальцы не перестают браться дрожью, не перестают путаться в волосах, а губы — шептать просьбу открыть глаза. — Чонвон, пожалуйста… Слабую хватку на пальцах замечает не сразу, ведь пальцы, сжимающие его, непривычно холодные, слабые, касаются практически невесомо. И лишь когда они переплетаются с его пальцами, дрожащими, обляпанными красной, густой жидкостью, лишь тогда Чонсон их замечает. И перестает без устали шептать самое любимое имя. — Хен… — еле слышное, сбивчивое и лишенное сил, но все такое же родное и все также ускоряющее бег сердца. — Не плачь, хен. Его улыбка, вот такая расслабленная, контрастирующая с измученно сверкающими глазами и красной лужей под Чонсоновыми коленями, отпечатывается навсегда, затмевает все остальное и обещает не отпускать никогда. Чонсону страшно. Страшно закрывать глаза, страшно распутывать пальцы из объятий чонвоновой ладони… Он лишь может гладить осторожно по волосам и просить потерпеть еще немножко. Кто-то сзади кричит и просит отойти, оттягивает за плечи, но Чонсон не поддается, не может просто поддаться. Он не может отпустить его руку. — Я тоже…скучаю по тебе, хен…

***

Сейчас именно тот момент. И никто не узнает никогда, как Джей отчаянно стирал не прекращающие скатываться по щекам слезы, ведь вокруг ни души. В огромном доме, где обычно бывает как минимум полсотни людей, ведь молодому господину нужна прислуга, сейчас никого. Все, кто был снаружи остались лежать на холодной ночной земле безвольными телами, все, кто был внутри, а именно на первом этаже — тоже. Остался второй этаж и восседающий там избалованный мальчик, которому свернуть шею хочется так, что грудь распирает и легкие наполняются не воздухом — ненавистью и жаждой мести. Вокруг никого, и никто не увидит, как Джей шепчет еле слышное «простите» всем тем, кто остался позади него, и тем, кто лишился сегодня любимого человека. Никто не увидит, как губы его произнесли «подожди еще чуть-чуть», а глаза устремились не к окну — сразу туда, что называют пристанищем людских душ. Никто не узнает, чего стоило парню побороть дрожь в ногах и невыносимую тошноту и перестать горбиться от всей той боли, которая тянет его к земле. И никто ни за что никогда не увидит, как глаза, полные боли и отчаяния, за секунду наполнились уверенностью и решимостью. Потому что Джей все продумал до мелочей. Потому что готовился он с того самого дня, как узнал, что ублюдки способны жить, как ни в чем не бывало даже после того, как лишат человека жизни. Потому что в тот самый день Джей понял, он готов стать таким же ублюдком, но простить его смерть он не сможет никогда. Он знает, что сынишка судьи выходные проводит в загородном доме, знает, сколько охраны у него обычно бывает, знает, что зажравшийся сукин сын не любит, когда с ним на одном этаже находится прислуга. Испорченный отцовскими деньгами, зазнавшаяся тварь. Джей этого человека ненавидит. Он его мечтает стереть с лица земли. И он это сделает. Чего бы это ему не стоило. Даже если это значит убить десятки ни в чем не повинных людей, нарушить закон и лишится свободы на всю оставшуюся жизнь — ведь он не такой, как этот нелюдь, — и даже если придется умереть самому. Все не так уж плохо, если подумать. Если сравнить с тем, через что прошлось пройти Чонвону, сколько ему пришлось испытать боли, чтобы в итоге так и не суметь выбраться, и сколько всего испытали его родители, друзья, те, кого он любил. Сколько всего испытал Чонсон… Лестница остается за спиной буквально за считанные секунды. Джей влетает в длинный пустой коридор ураганом с запахом бедствия. Прослеживает взглядом солнечный луч. Свет идет с самого конца коридора, и Джей думает о том, что это единственное светлое, что есть в этом доме: противном, даже если красивом, пропахшем деньгами и человеческой кровью. Нужная дверь находится легко. Она самая вычурная и не похожая на остальные, она единственная, что не закрыта наглухо. Избалованный ублюдок лежит на своей кровати, заткнув уши наушниками, и сперва не замечает присутствие постороннего. Настолько увлечен своим телефоном, что не услышал выстрелов и криков снизу? Джей думал, возненавидеть этого (не)человека еще сильнее просто невозможно, а оно вон как. Его удостаивают вниманием только тогда, когда его тень перекрывает богатенькому ублюдку лицо. Тот вскидывает голову и смотрит сначала непонятливо и хмуро — Джею хочется разбить это смазливое лицо о блестящий кафель, он еле сдерживает себя. Проходит несколько секунд, и только по их истечению ненавистное лицо бледнеет, губы уродливо кривятся, брови заламываются. — Ну, привет, — широкая улыбка от предвкушения того, что сейчас произойдет, расползается сама по себе. Джей хмыкает несдержанно, когда дрожащие от страха руки медленно вытаскивают один наушник за другим. — Т-ты? — ну, конечно, его помнят. Ведь именно Джей был тем, кто чуть ли не разбил довольное лицо отброса, когда его посчитали невиновным. Оправдали того, кто был главным виновником в смерти самого дорогого для Пака человека, чтобы потом обвинить какого-то молодого парнишку из необеспеченной семьи, у которого даже нет машины, под которую мог бы попасть человек из-за его вождения в нетрезвом виде… — Я, — тянет Джей и хватает лежащего парня за грудки, кидая на пол. Тот по инерции хватается за рубашку своего будущего палача, ткань трещит. Он порвал то, что Джею подарил Чонвон. — Ублюдок. — ноги сами бьют по животу того, кто лишил его самого любимого, руки избивают лицо, и теперь уже плевать, что рубашка пачкается. Хочется все больше и больше. — Не ждал меня? — что-то внутри Джея говорит остановится. Он еще не закончил… — Вымаливай прощения, ублюдок. Пак Чонсон думал, что услышав искренние извинения убийцы Чонвона он усмирит свою жажду мести и душащую ненависть. Джей понимает, что такие, как эта тварь быть искренними не умеют, а смерть любимого человека не прощается никогда. И когда ублюдок издает последний хрип и валится безвольным трупом в лужу своей крови, не остается ничего кроме опустошения. Джей закрывает глаза, в ушах все еще звенит оглушающий выстрел, перед закрытыми веками появляется любимая улыбка. Чонсон улыбается в ответ. И подносит к виску пистолет. Ублюдком он жить не сможет. А Чонвон его и так уже заждался. В пустом доме гремит последний выстрел.