Константа из Пусана

Джисон в Пусане проездом на пару дней. Можно было бы рвануть сразу до Сеула, но ему нравится исследовать новые места. У каждого города свой характер: прямо как у семьи Хан. Города-бабушки встречают уютным запахом свежеиспеченного хлеба и ласковым солнцем, города-племянники — шумной музыкой и звонким смехом молодежи на главной площади, города-отцы — мрачным порывистым ветром и удушающе серыми многоэтажками. Поездки в Пусан Джисон ждал с особым нетерпением, потому что… Это чертовски длинная история. Она тянется до смешного давно, и если бы Джисону ее рассказал кто-то со стороны, ему бы стало жалко этого несчастного рассказчика. Глупый мечтатель. «Конечно, Хани! Я с радостью с тобой встречусь. Завтра в девять?» В животе словно воздушный шар надули, который вот-вот должен лопнуть, а сердце скачет, бьется, отталкивается от грудной клетки, прижимается к ребрам, падает к самому кишечнику — и по новой, как мячик-попрыгунчик из детства. Никто другой не зовет Джисона Хани. Одна знакомая пыталась, но от нее это звучало так неправильно и чужеродно, что Джисон попросил ее больше так не делать. Сослался на то, что ему не нравится, и почти даже не обманул. «Да, в девять отлично :) Скинь локацию, я подлечу подбегу подъеду» Палец елозит по экрану, листая меню с вкладками — то влево, то вправо, до тех пор, пока не приходит ответное сообщение с местом встречи. Джисон понятия не имеет, куда его приглашают, но путем быстрого гуглинга узнает, что это какая-то кофейня. Интересно, он все еще пьет американо без сахара? Любит ли чизкейки так, как раньше, или из-за того, что следит за фигурой, отказался от сладкого? Джисон знает о нем больше, чем, наверное, следовало бы, учитывая, что они списываются друг с другом лишь дважды в год, чтобы обменяться поздравлениями с днем рождения. Иногда Джисон лайкает его фотографии в инстаграме: не слишком часто (через одну) и не слишком быстро (не раньше, чем через два часа после публикации), чтобы не показаться навязчивым. Хотя это все глупости, конечно. Вряд ли это бросилось бы в глаза кому-то, кроме его собственного гипертревожного сознания. Иногда Джисон получает лайки в ответ, тоже не на каждую фотографию, но иногда практически в ту же минуту, как ее загружает. Совпадение, но отчего-то всегда вызывает улыбку. Джисон думает о нем чаще, чем, наверное, следовало бы думать о первой школьной влюбленности. Но это всегда так — просто первое лучше всего запоминается. Первый день в школе, первая двойка, первый поход в зоопарк. Джисон старается даже мысленно не называть его по имени, словно это каким-то образом может ухудшить его состояние. Джисон старается не вспоминать, и временами получается так великолепно, что, если бы «невспоминание о Ли Минхо» было видом спорта, он бы с легкостью стал чемпионом мира. Но подсознание не дает ему забыть и подло подкидывает знакомый образ во сне хотя бы раз в несколько месяцев. Там они сидят за одной партой, прогуливают вместе уроки, смотрят ужастики, завернувшись в один плед на двоих, словом, Джисон раз за разом переживает уже пережитые моменты. И непонятно — радоваться этому или грустить. После пробуждения горечью отдает разочарование от того, что это все был сон, а еще — на какое-то время — снова не получится выкинуть его из головы. С их последней встречи прошло пять лет. Джисон тогда сидел на кухне в квартире его родителей, пил чай из пакетика, который на вкус был просто как кипяток, и слушал о том, что россказни про фотографии мертвых людей в викторианскую эпоху — полнейшая чепуха. По крайней мере, в большинстве своем. Джисон всегда был ужасно болтливым по натуре, но только с ним мог отдохнуть от роли вечного клоуна, уступить лидерство в разговоре и просто… слушать. Пусть бы о чем угодно рассказывал: о том, как тележки в супермаркетах появились, или о том, почему котов так странно рисовали на картинах в Средневековье. Джисону этого не хватает. Заснуть получается только к трем часам ночи, а проклятый будильник звенит уже в семь. Нет смысла вставать так рано: от хостела, где он заселился, до кофейни ехать минут пятнадцать на такси. Но у Джисона всегда так — лучше приехать на сто тысяч часов раньше и томиться в ожидании, чем умирать от тревоги, когда опаздываешь. Можно по пальцам пересчитать, сколько раз Джисон опаздывал за всю свою жизнь. Так и тянет написать, спросить, уточнить — «а точно не помешаю? а не отвлекаю ли от чего-нибудь важного? а ты правда хочешь увидеться или просто слишком вежливый, чтобы отказать?» Джисон сдирает подсохшую кожицу у большого пальца и тут же об этом сожалеет, потому что он начинает кровить. Джисон ругается себе под нос, достает из кармана рюкзака бумажный платочек, закручивает его в два слоя вокруг пальца и прижимает, чувствуя, как неприятно пощипывает открытая ранка от контакта с чем-то чужеродным. Джисон приезжает почти на полчаса раньше. Решает побродить немного по окрестностям и прийти ближе к назначенному времени, чтобы не выглядеть слишком жалко в одиночестве в этой богом забытой кофейне. Как будто кому-то вообще есть до этого дело. «Я на месте. Если потеряешься, пиши, я встречу, где скажешь.» Джисон едва успевает свернуть за угол, когда получает сообщение. Сжимает телефон в руке и чувствует, что кожа возле глаз и переносицы покрывается маленькими иголочками, как это бывает иногда при панических атаках. Это не она — но состояние все равно не очень приятное. Джисон считает до десяти, делает глубокий вдох и выдох и решает, что нет смысла слоняться непонятно где, если его уже ждут. Сообщение остается не отвеченным. Джисон замечает его, едва успевая войти. Он сидит у окна, листает что-то в телефоне, нахмурившись. В пиджаке, галстуке, черных брюках и кожаных туфлях, которые стоят больше, чем весь аутфит Джисона, помноженный на сотню. По сравнению с ним Джисон выглядит как жалкий бродяга. На столе — два нетронутых чизкейка и две чашки с налитым до краев кофе. Выстроены идеальным квадратом, словно по линейке измеряли. Джисон переминается у входа, и на какое-то мгновение идея развернуться, выйти, сбежать и сделать вид, что его никогда не существовало, кажется не такой уж и глупой, но он не успевает обдумать ее как следует, потому что следом заходит еще один человек и грубый бас сварливо просит подвинуться. На звук чужого голоса поднимает голову — — Минхо, — встретившись с ним взглядом, беззвучно произносит Джисон. Он неловко машет рукой в виде приветствия, получая в ответ такую теплую улыбку, что хочется удавиться на месте. Джисон направляется в его сторону. — Хани! — Минхо встает со стула и заключает Джисона в крепкие объятия. Отреагировать получается не сразу, потому что с толку сбивает едва уловимый терпкий запах парфюма, мягкие волосы, мазнувшие по щеке, и руки, аккуратно обвивающие его за плечи. В этот момент Джисону почему-то вспоминается, как они однажды, в десятом классе, держались за руки. Минхо позвал его на прогулку, а Джисон оделся слишком легко, потому что солнце в апреле светило обманчиво ярко, а вот ветер, завывающий отголосками колючего марта, был с солнцем явно не в ладах. Джисон замерз и начал трястись, как чихуахуа у соседки-старушки, а Минхо, увидев это, не придумал ничего лучше, чем взять его за руку. — Так… так лучше? — Угу, — только и смог выдавить из себя Джисон. Внешне не стало теплее, зато жар внутри ощущался как извержение мощнейшего вулкана. Ладонь от волнения вспотела моментально, и хотелось вытащить ее поскорее, но Минхо сжимал крепко, то и дело проводя большим пальцем по обветренной шершавой коже. Оба почему-то притихли и смотрели куда угодно, только не друг на друга. В какой-то момент Минхо резко отпустил его руку, засунул свою себе в карман и отошел немного в сторону. Джисон не сразу заметил, что через дорогу шла компания ребят из параллельного класса. — Надеюсь, ты не против, что я тут немного посамодельничал, — говорит Минхо, взглядом указывая на кофе с чизкейком. Черничным, потому что на малину у Джисона аллергия. Но вряд ли Минхо помнит об этом. Просто совпадение. Он сидит напротив, и все еще непривычно видеть его не на фотографии. Изменился: подростковая припухлость исчезла, уступив место изящным острым линиям, волосы стали короче и темнее, плечи — шире, а еще исчез маленький серебряный пирсинг в левом ухе. Джисон точно такую же серьгу, что когда-то красовалась на Минхо, носит до сих пор, правда, под отросшими волосами этого все равно не видно. — Нет, что ты, я только рад, — Джисон улыбается, отламывая ложкой маленький кусочек чизкейка. Хорошо, что есть чем себя занять. — Ты надолго в Пусане? — Уезжаю завтра. Просто проездом здесь, решил немного задержаться. — Понятно, — Минхо немного хмурит брови, явно задумавшись о чем-то. Хочется спросить у него миллион вещей, но кажется, как будто в голове весь этот миллион вещей расписан на мелких бумажках, которые разом вывалили в одну кучу и включили вентилятор, чтобы они разлетелись по всей комнате. Надо срочно что-нибудь подобрать. Минхо уже сказал первым, теперь — его очередь. — Ты живешь в этом районе? — выдавливает из себя Джисон. Лучше, чем ничего. — Да, буквально в пяти минутах. А ты…? — Я остановился в хостеле, здесь тоже не очень далеко ехать. — А я даже не спросил тебя, удобно ли тебе доехать. Хороший друг, ничего не скажешь. Минхо резко замолкает, и ненадолго повисает молчание. Можно ли их все еще назвать друзьями? В школе они называли друг друга соулмейтами, потому что были неразлучны. А теперь — разве так дружат? Не истек ли срок годности? — Все в порядке, я не потерялся и уже здесь, это главное, — Джисон произносит это настолько серьезно, насколько возможно, но уголки губ предательски подскакивают вверх, словно их кто-то тянет за нитки, потому что Минхо улыбается. — Да. Они неспешно потягивают кофе, и Минхо рассказывает о своей жизни, хотя большинство новостей Джисон прекрасно знает из его нечастых постов в инстаграме. Джисон все равно делает вид, что удивлен, когда слышит о недавно купленной квартире, трех котах и девушке, с которой Минхо летом планирует пожениться. На деле его удивляет лишь последний факт, потому что Минхо еще ни с кем не успел этим поделиться — даже с самой девушкой. Джисон видел ее на нескольких совместных фотографиях: маленького роста, миловидная, с ямочками на щеках и в неизменных круглых очках. Наверное, для зрения. Рядом с Минхо она выглядит очень счастливо. И очень правильно. Минхо немногословен, рассказывает сухо, словно сводку событий зачитывает — только при упоминании котов взгляд смягчается на какое-то мгновение и голос звучит чуть теплее обычного. — А у тебя что интересного? На фоне обустроенного по всем фронтам Минхо Джисон чувствует себя немного неправильным. Минхо — воплощение того, каким хотели бы видеть своего сына родители Джисона. Они уже давно махнули на него рукой и скорбно смирились с тем, что ничего путного из него не выйдет. Джисон счастлив: не быть привязанным к месту, работе, человеку — когда, если не в двадцать три? Ему нравится колесить по стране, перебиваться подработками, встречать новых людей, ловить кусочки чужих жизней, влетать в них ураганом и вылетать через форточку, едва становится хотя бы немного скучно. Поэтому Минхо так выбивается из его системы, а точнее — полного ее отсутствия. Джисон не привязывается. Джисон не влюбляется. Джисон не любит постоянство. Но вот она, единственная константа его жизни, сидит напротив в дурацком строгом галстуке, смотрит на него своими невозможными глазами и посылает к черту все джисоновы убеждения. — Я отчислился из университета на последнем семестре, потому что понял, что скорее удавлюсь, чем буду работать по специальности. Отец говорит, что я ходячее недоразумение, но я скорее считаю себя беспечным шалопаем. Минхо смеется и едва не давится кофе, а Джисону от этого становится так радостно, словно он солнце в сезон дождей увидел. — Работаешь где-нибудь? — Ну так, где придется. Фрилансю в основном, переводы, тексты пишу. Иногда концерты уличные устраиваю. Если задерживаюсь где-нибудь на месяц-другой, помогаю в какой-нибудь забегаловке, посуду там помыть, мусор выгрести. — Бродячий музыкант, получается. — Что-то вроде того. — Я бы… — Минхо останавливает сам себя, пытаясь сформулировать мысль как можно деликатнее. — Я бы не смог так. Не знать, что завтра будет, не иметь целей и планов на будущее. Меня бы тревога сожрала раньше, чем я успел бы выйти из дома без своих привычных вещей. Джисон знает. У Минхо это еще в школе началось. Несколько раз проверить, закрыта ли дверь. Разложить вещи в шкафу по цветам. Ненавидеть любые перемены. Порой Джисон ловил себя на глупой мысли, что Минхо задержался рядом с ним так надолго, потому что новый человек стал бы слишком большой и утомительной переменой. — Как же ты с таким рвением к порядку решился на котов? Да еще и трех. Они разве не устраивают ночные тыгыдыки и всякое такое? — Устраивают, — Минхо улыбается и выглядит, как гордый отец, который рассказывает о проделках своих обожаемых отпрысков. — И вещи двигают, и мебель дерут иногда. Но в основном они хорошо себя ведут. А я всегда очень котов любил. — Я помню. Они снова затихают ненадолго, каждый погрузившись в свои мысли. Джисон, не зная, куда деть руки, разглаживает салфетку, которую положил рядом с пустой чашкой из-под кофе. Минхо ловит взглядом это движение, и едва Джисон убирает руку, на салфетку опускается ладонь Минхо. Он поглаживает ее большим пальцем, как делал это когда-то с рукой Джисона. Джисон готов поклясться, что чувствует прикосновение на себе. Эту тишину можно было бы нарушить привычным для подобных встреч «а ты помнишь?» Но Джисону не хочется разочаровываться и осознавать, что только он один помнит какие-то мелочи. Как они ходили на вечерние сеансы дешевых ужастиков, смеялись так, что их ненавидел весь зал, и возвращались домой ближе к ночи на полупустом автобусе. Как писали друг другу записки от имени родителей, чтобы вдвоем сбегать с физкультуры. Как после уроков сворачивали во двор, который успел стать их секретным местом, садились на качели и разговаривали обо всем на свете. Это все давно пора отпустить. Минхо уже больше не тот человек, каким был пять-шесть-семь-восемь лет назад. Может быть, хорошо даже, что в воспоминаниях он остался таким светлым, нетронутым грязью ссор и размолвок образом. Только все равно следовало бы снять Минхо с пьедестала, на который Джисон его самолично возвел, потому что никто — наверное, даже нынешний Минхо, не может с ним тягаться. Джисон влюблен не в него, а в воспоминание, приукрашенное ностальгической тоской. Только сейчас Минхо не во сне, не на старых фото, не в голове — а здесь, прямо перед ним, а сердце жалобно поскуливает, как собака, которая впервые за много лет воссоединилась с хозяином. Зря он это затеял. — Ты завтра утром уезжаешь? — Минхо аккуратно сворачивает салфетку в несколько раз, пока она не становится совсем крошечной, и сжимает ее в ладони. — Да, мне до двенадцати комнату освободить нужно, но я уеду еще раньше. — Что-то интересное в Сеуле? — Знакомый предложил в клубе выступить. Оплата не бог весть какая, но это уже лучше, чем на улице. — Жаль, что не здесь. Я бы пришел. — Ты же не любишь, когда людей много. — Ты тоже не любил. — Я боялся, это другое. — А теперь не боишься? — Иногда. Но понял, что если тратить столько времени на страх, то жизнь очень грустной выйдет, — едва сказав это, Джисон тут же сожалеет об этом. — Я не в том смысле, что… — Нет, не уточняй, ты прав. Я рад за тебя. Ты… вырос. И выглядишь очень счастливым. Может, родителям или кому-то со стороны кажется, что ты мало чего добился, но научиться жить со своим главным страхом — это достижение даже большее, чем машины, дома, или что там еще за достижения считают. — Я… Спасибо, Минхо, — Джисон тычет ногтем в содранную кожу возле пальца, которая успела немного подсохнуть, чтобы отвлечься на боль и не расчувствоваться из-за чужих слов. Минхо всегда умел поддерживать: несколько слов, и вот даже конец света не кажется таким уж страшным. С каждой минутой Джисон все больше убеждается, что перед ним все тот же Минхо — из снов, из фотографий, из прошлого. Только теперь он одет по-другому, использует дорогой парфюм и хмурится чаще, чем раньше. — А тебе… Ты счастлив? — Джисон не уверен, какой ответ хочет получить и от какого ему станет больнее, но не может не спросить. — Я спокоен. Для меня это своего рода счастье. Внутри клокочет желание встряхнуть его, вырвать из этой рутины, выглаженных костюмов, завтрака-обеда-ужина по расписанию, ответов на электронные письма, одобрения родителей, скорой свадьбы, планирования ребенка, зачатия ребенка, ожидания ребенка, работы, работы, ребенка, работы, пенсии, ожидания смерти, смерти. Но это было бы эгоистично. Джисон вытащил бы Минхо из его шаблонного представления о правильной жизни и впихнул бы в свое — такое же шаблонное, только на другом полюсе. И тогда никто бы уже не был счастлив. — Мне нужно идти. Я бы хотел посидеть с тобой еще дольше, но у меня работа. Я и так отпросился… — Все в порядке. Я рад, что мы с тобой увиделись. Они выходят из кофейни, неловко топчутся друг напротив друга, как школьники на первом свидании. Джисон протягивает руку, в то время как Минхо тянется за объятием, и в итоге они оба застревают на полпути, смотрят друг на друга и заливаются смехом. Отсмеявшись, Джисон притягивает Минхо к себе, закрывает глаза и пытается запомнить это ощущение в мельчайших подробностях. — Хани, у меня есть к тебе одна просьба, — шепчет Минхо, словно кто-то может услышать их среди гула машин. — Какая? — у Джисона подрагивает голос, и он корит себя за эту слабость, заставляет себя отстраниться, но тело не слушается и отказывается покидать знакомое тепло. — Перестань мне уже сниться.