Грешный город Петербург

ЛСП — Сити События за год до ареста графа Меншикова. Серое небо Петербурга давит с неимоверной силой. Один и тот же город со своими пороками переливался изо дня в день болезненной тоской. Здесь всем всё надо прямо сейчас: технологии, празднества, справедливость. Завтра у всех будет новая цель. Какой толк работать вчера, если сегодня съест все старания? Нужно стараться не задумываться об этом, выкинуть из головы и тупо подчиняться, даже если не хочется. Это твоя рутина. Ежедневный монотонный алгоритм, от которого не стоит отклоняться. Илья снова сбежал в деревню, что не так далеко от их имения, уходя от этого надоедливого «нужно», и если об этом узнает Александр Данилович, то в этот раз не пощадит, как бы маменька и сёстры не просили. Совсем неправильно убегать из-под присмотра гувернёра и его тем самым подставлять, поэтому он сбежал ночью, чтобы наказание коснулось только его, если папенька, не дай Бог, узнает. Хотя наказание не кажется чем-то страшным, это скорее шанс на новые события, отдающиеся резкой болью от розг, но ломающих пресловутый норматив. Ночная река близ их имения особенно красива, если выйти на мост в полную луну, которая ложится на воду аккуратными бликами, но княжича это не особо волнует, ему главное дойти до места назначения и вернуться вовремя, а потому по мосту он проходит быстро, на мирную реку даже не обернувшись. Бороться с желанием с этого же моста спрыгнуть тяжело, — его здесь убивает абсолютно всё, подобно водке на голодный желудок. Всё — это груз взваленных на него обязанностей: ты, княжич, должен много заниматься, должен подавать пример младшим, должен стать новым князем. Илья полон отцовским наставлениями как отвратительными свиными рылами. Жив он только формально, ведь совсем недавно не стало смысла его существования. Илья против травления собственного организма, но он просто не выдерживает. Радует одно — кладбище от дворца не особо далеко — минут тридцать ходьбы, значит успеть вполне возможно, учитывая, что у него в запасе четыре часа. Меншиков-младший мимолётом ощупывает карманы. Мешочек опиума, под шумок вытащенный из отцовской незакрытой комнаты, никуда не выпал — это хорошо. Это значит, что с Александром Апраксиным, на чью могилу он идёт, встретиться получится почти лично. Он не был там порядка недели — после крайней его выходки княжича контролировали слишком сильно. У могилы, наверное, уже пожухла трава, осень на дворе как никак. Пока идёт мимо крестьянских домов, думает о том, почему к Саше так привязался, он ведь особо ничем не отличался от других сыновей папенькиных товарищей. Ну как не отличался? Все эти сынки рисовались постоянно перед барскими дочерьми умными и храбрыми молодцами, а Саша нет. Саша при знакомстве, в начале самом, подошёл не к сёстрам напудренным, не к брату статному, а к нему — Илье. Конечно для него это чем-то новым становится, его ведь раньше не замечали, ему всегда в пример Александра ставили, пусть тот и младше был. Его всегда принижали и не считали наследником, регентом Марию сразу мысленно приписывали, а молодой князь уже и не печалился, молодой князь утешение в Апраксине-младшем нашёл. Когда Сашка умер от оспы, будь она не ладна, Меншиков всеми правдами и неправдами папеньку упрашивал, чтобы его в соседней деревне похоронили. Папенька согласился предложить это Апраксину-старшему, а тот, убитый горем, против не был. С того момента молодой князь частенько на кладбище сбегал, иногда ромашки полевые на могилку кладя. Домá медленно переходят в землянки, а до кладбища остаётся около пяти саженей, откуда-то сзади слышатся тяжёлые шаги. Оборачиваться не хочется, но когда к шагам добавляется дыхание злое, почти что разъярённое, — приходится. — Ирод, ты куда в ночи попёрся?! Там только кладбище! — от мужчины пахнет спиртом. Княжич такой в последний раз слышал от папеньки, когда тот из кабака вернулся, но тот был хмельной, весёлый, а этот злой, хоть и тоже хмельной. Меншиков-младший решает не отвечать — такому мало что объяснишь, — но мужик продолжает сам, — Ты туда не ступай, бесовщину не разводи! — рявкает сурово да руку свою к плечу барскому тянет. Илья отшатнуться не успевает, его хватают всё же, но тут же слышится крик громкий со стороны надгробий. — Не трожь его! Бесы меня прокляли, и я тебя прокляну, коли от хлопца не отстанешь! — со стороны кладбища силуэт медленно двигается со свечой в руках, от которой блестит его лицо, как адское пламя. Мужик тут же отшатывается, плюётся в сторону молодого князя и, про нечисть выкрикивая, бежит до землянки самой крайней, растворяясь в темноте деревни. Илья смотрит в его сторону ошалело, пока новый силуэт сзади подходит. — Ты кто такой? Что здесь делаешь? — Меншиков на него своё внимание только сейчас обращает: перед ним стоит мальчишка (по росту и виду грозному так и не скажешь, но голос своё выдаёт) тоже в одной ночной рубашке, тоже не бедно одетый, но Илья таких среди сыновей папенькиных мужей не помнит, лишь на лицо заглядывается, точнее на макушку, что даже в слабом блике луны на чужой голове пожаром разливается. — Илья я, Меншиков. На кладбище пришёл. Тебе-то что? — княжич груб, но отвечает чётко, на что задали, осматривая пришельца с ног до головы, — Ты правда проклятый? — на это ему лишь в лицо смеются. — Вот ты вроде умный, образованный, а такую дурь несёшь! Отец твой не такой взбалмошный, — смотрит с улыбкой на Илью, у которого в глазах лишь один вопрос: «кто ты такой?» — Да не смотри ты на меня, как на беса! Я сын барина местного, наше имение в версте отсюда находится, — Меншиков-младший кивает ему и в сторону кладбища идёт, мальчишка за ним — возвращается на место насиженное, теперь от свечки блестит трава рядом со скамейкой. Скамейкой у надгробия Саши. — Ты тоже знал его? — Апраксин-младший обычно обо всех своих знакомых рассказывал, но про рыжих мальчишек, а особенно таких высоких, в его окружении Илья ни разу не слышал. В ответ ему лишь кивают, из-за пазухи стеклянный бутылёк со снотворным вытаскивая, — Как тебя зовут? — Даниил я, Данила, — он на могилу смотрит, вздыхая тяжело. Теперь уже Меншиков кивает и достаёт опиум. — Ты часто здесь бываешь, Данила? — почему-то с ним подружиться хочется, почему-то он Апраксина напоминает. Ему в ответ лишь кивают, и княжич понимает, что скоро они снова здесь встретятся. Дома тяжело. Дома он будто дух для родителей — смотрят на младших, внимание тоже на них только, единственный, кто хоть немного с ним говорит — гувернёр. Илья чувствует себя не участником пьесы с уже грустным названием «сѣмья», а лишь одиноким зрителем. Понимание скорой встречи с новым рыжим знакомым превращается в надежду, потому что всё его, что такое хрупкое и шаткое, быстро рассыпалось прахом. Через три дня, когда Меншиков снова приходит почтить память товарища, даже выдыхает облегчённо, — Данила уже на скамейке сидит. Смурной такой, читает что-то вслух, видимо Саше. И правда — сколько учитель не вторил молодому барину, что мёртвые не слышат ничего — им это чуждо, — матушка уверяла, что ничего подобного. Там, в раю, всё слышно, и Даня приходил и читал, посвящая каждую написанную строчку Апраксину. — Доброй ночи, — Меншиков рядом садится, глаза на надгробие устремляя. — Доброй, уж думал не придёшь, — рыжий улыбается и листок со строчками рифмованными убирать собирается, складывая аккуратно. — Бредни. Не перестану сюда ходить, пока Сашка здесь лежит. Он хорошим был, царствие ему небесное, — княжич перекрестился, барин сделал то же, — А ты сам это написал? — и пальцем на квадрат синий в руках чужих указывает. Ему опять кивают — не особо разговорчивый он, этот Данила, — А прочти, пожалуйста. И ему читают. Читают с интонацией, с чувством. Там что-то про то, какой грешный город Санкт-Петербург, что каждый житель это города гнилой, что души все грешны. И Меншиков согласен с ним. Это действительно город грехов. Он даже хлопает, когда читать перестают. В этом действительно что-то есть. Пока Илья возвращается обратно во дворец, перебирает в голове все дела папеньки, всё, что он с маменькой и Александром обсуждал, и точно убеждается в том, что Петербург — город грехов, и что обязательно надо Данилу попросить научить его также сочинять. Он точно отказать не должен, он хороший, иначе бы Апраксин к нему и близко не подошёл и к могиле не подпустил. странно, что Илья на похоронах его не заметил.

Папенька всё меньше внимания на Илью обращает: «Дарья Михайловна, ничего путного из него не выйдет, пусть шляется, где хочет, раз уж во дворце не живётся паскуде, только на глаза никому не попадается. Я лучше Александра обучу, как тут что обстоит. Этого только если в искусство иль в церковь, на перевоспитание. Вот только мне не монашка нужна, а наследник. Тут даже Мария Александровна лучше справится!» А Илье уже даже не слишком обидно, он уже даже рад, что отец его со счетов списал. Ведь кто-то из них вот-вот стухнет. Отец от его жадности и излишнего тщеславия или сам княжич, от безнадёжности и одиночества — кто ж знает. Но точно кто-то из них. Почему же Илья одинок? Да потому что до его побегов он в семье был почти героем — хорошо учился, делами отцовскими интересовался, успехи в семью приносил. Его все любили, его не считали лишним. Теперь же на барабане в его голове, подобно барабану в старом револьвере, лишь два чередующихся сектора: «приз» и «шанс», один из них означает избавление от тяжести всего, что упало на юную голову, а второй тоже самое, но без возможности больше открыть глаза. Пропахшая помоями и чьей-то рвотой повозка, которая теперь тайник — его личный бизнес-класс. Княжич уже которую ночь подряд на кладбище ошивается, Дане свои выдумки рассказывает, а он слушает и помогает строчки ладные сложить, чтобы красиво было, чтобы как у него. И барин улыбается, когда его не видно, потому что Меншиков тоже про Питер тёмный пишет, про пороки людей, про чернь душ. И эти строки — зеркало его души, Данила уверен. потому что не могут слова из ниоткуда взяться. Нужно, чтобы в душе откликались. строчки и правда зеркало души, потому что встречаться на кладбище и читать слова, сложенные в порыве эмоций, пока в вас действуют опиум и снотворное, становится их традицией. так и сидят на лавочке рядом с могилой ушедшего друга, слушающего двух непризнанных поэтов, потому что для всех петербург — прекрасная столица величавой россии, а для них — город грехов, где их никто никогда не примет. где их единственная компания — опиум, снотворное, паршивые строчки и александр апраксин, на чьей могиле всё больше ромашек. — Данила, — тихонько зовёт, пока рыжий силуэт, склонившийся над могилой, о чём-то бормочет еле слышно. На княжича даже голову не поворачивают — не слышат, — Дань, — ему откликаются слабым мычанием, — прочитай что-нибудь напоследок, пожалуйста. Парень кладёт последние ромашки на могилу Сашки, поворачивается к Меншикову, смотрит в глаза. «Через флакон снотворного, как сквозь волшебную призму Смотрю на город, где даже после смерти не буду признан Словно ебучий парус в море, поэт-призрак — Буду белеть в его чёрном тумане без надежд на пристань, » — последнее, что услышал Илья. В воздухе раздалось два выстрела старого отцовского револьвера.