Пять точек в кривом полумесяце

Сначала это просто покалывание где-то под рёбрами. Лёгкое и игривое, похожее на щекотку или случайные помахивания мехом у самой кожи — вызывает желание тихо фыркнуть от смеха и оттолкнуть собственный хвост, если бы он и без того не вился у самых ног. Потом эти покалывания превращаются в болезненный зуд. Потом зуд сливается в одну пульсирующую точку дикого жара. Потом непослушное сердце начинает как будто медленно плавиться о грудную клетку. И поздно вечером, когда игнорировать уже не получается, избавившись наконец от одежды и подставив тело прохладному ветру за лиственным пологом, Тигнари видит, почему. Под сердцем, там, где ещё с утра туника ложилась на чистую белую кожу, растекается тёмным меланином самое настоящее произведение искусства. Россыпь из шести аккуратных родинок? — соединённых между собой тонкими, почти незаметными контурами. Рисунок, похожий на случайные каракули на полях, который жжётся и приводит Тигнари в состояние недоумения, близкого к тревоге. Очень интересно. Родинки, веснушки и прочие искажения естественного цвета кожи — прерогатива людей, живущих под солнцем и не обделённых его любовью. Тигнари попадает под первый пункт, но немного, учитывая печальный опыт с пустыней, промахивается со вторым. Интересно — вполне себе подходящее слово, ёмко и точно описывающее ситуацию. Даже жаль, в этот момент походя думает Тигнари, что в ботанике он разбирается на порядок лучше любой другой науки. Возникающие из ниоткуда геометрические линии на теле — определённо, явление, которому должно быть научное объяснение на нужной полке в Академии. Тигнари долго разглядывает и ощупывает кожу при позднем свете лампы, чувствуя, как на малейшем давлении сердце начинает колотиться чаще, а само прикосновение посылает по телу странные мурашки. Жгучая боль будто только и ждала, пока Тигнари получит возможность убедиться в её существовании: под пристальным взглядом жжение сходит на нет, даёт возможность набрать кислорода полной грудью, остаётся просто существовать нечётким рисунком на рёбрах и деформируется от каждого вздоха. Тогда Тигнари убирает со стола две пустые чашки из-под чая и обёртки от ореховых сладостей — заглядывая в гости, генерал махаматра никогда не утруждает себя заботами о посуде — и тщательно перерисовывает странный контур с собственных рёбер в тетрадь. Кусает кончик пера, пачкает язык о чернила, морщится от вкуса и хмурит брови. Пять точек в кривом полумесяце и одна, дающая треугольник. Тигнари вертит тетрадный лист под разными углами, отбрасывая догадки целыми гроздьями — не буква, не схема, не чертёж, не что-то, чему Тигнари мог бы подобрать название. Как определяться с первопричиной появления, не зная даже названия, его в Академии не учили. Да и первопричины быть не может. День был обычным во всех отношениях, если к «обычному» с натяжкой отнести первый визит Сайно за последние несколько месяцев и сделать скидку на первую искреннюю улыбку Коллеи в ответ на его шутку. Мысль о Сайно заставляет снова в волнении вгрызться зубами в чернильное перо. И дело тут вовсе не в мешанине эмоций на его счёт — у Сайно выделяющаяся внешность и контрастирующий характер, к этому привыкаешь. Но Архонт его знает, с чем он встречается в пустыне и что может по неосторожности принести в этот лес. Был бы Сайно здесь, Тигнари непременно бы спросил. Но Сайно покинул Авидью с закатом, оставив честно-лживое обещание вернуться через несколько дней — Тигнари знает, что в действительности недель, месяцев или «прости, не заметил, как быстро летит время». Он всегда говорит дней, как будто вера в это после стольких лет знакомства ещё жива, и улыбается так почти по-человечески, как будто жива конкретно в нём, и глаза, когда он ловит ответную улыбку, загораются… тем, о чём Тигнари сейчас не стоило бы думать. Возможно, он совершает серьёзную учёную ошибку, но с недостатком знаний идеи заканчиваются. Приходится оставить копию рисунка на столе, оригинал — под сердцем, потушить свет и уйти спать. На деле — лежать на спине ровно, чертить пальцем на потолке воображаемые контуры и пытаться разгадать тайный смысл неожиданной загадки.

//

Но больше неожиданная загадка, не считая факта присутствия, не даёт о себе знать, будто разочарованная отсутствием активного интереса. Изредка Тигнари чувствует фантомное покалывание там, где тонкими линиями сходятся точки, но в его ботаническом собрании нет ни единого слова про подобные явления, а отправляться за ответами в Академию откровенно… (не хочется) нет времени. Тигнари поклялся себе как можно реже появляться на её пороге и будет выполнять это обещание, пока его жизни — кажется — ничто всерьёз не угрожает. Эмпирический метод простого ощупывания показывает, что рисунок ведёт себя как обычные родимые пятна, и Тигнари, у которого этих пятен отродясь не бывало, просто смиряется с его существованием. У Коллеи, например, каждый день по пять новых веснушек, и она не слишком переживает по этому поводу. Только радуется каждой из них, как коробке ореховых сладостей из пустыни. Коллеи и даёт ему первую подсказку. Просто однажды, роясь в тетради в поисках рецепта лекарства по его же поручению, вдруг застывает над одной из страниц. Смотрит на Тигнари. Во взгляде — детское любопытство, предугадывающее вопрос в духе «а не слишком ли вам мешают ваши уши». — Не знала, — улыбается Коллеи, туша улыбку в наклоне головы, как будто это что-то личное, — что наставник интересуется созвездиями. Тигнари, переставляющий склянки на столе, отвлекается от мерного звона стекла и поводит ухом. — Прости? — Это же созвездие, да? — Коллеи простодушно кладёт перед ним раскрытую тетрадь, ведёт пальцами по контурам. — Похоже на животное. — Животное, — эхом повторяет Тигнари. Созвездие. Ну, конечно. Коллеи едва не светится, как эти самые звёзды — конечно, это созвездие, конечно, это звёзды, — радуясь, что запустила написанный на лице крупными буквами процесс размышления. — Смотрите, наставник, это голова, — её палец обводит две точки полумесяца, — это туловище, — треугольник, — а это лапы, — снова полумесяц. Коллеи поднимает взгляд. — Неужели непохоже? Тигнари смотрит не на неё, в тетрадь. Хвост напрягается в предвкушении. Под рёбрами снова начинает покалывать. — Похоже. И правда. Но я, — он кладёт ладони поверх пальцев Коллеи, снимает их с тетради и перелистывает страницу, — не интересуюсь созвездиями. — Но почему тогда… — Небо не любит, когда люди пытаются узнать его тайны. Наше с тобой дело — здесь, — Тигнари снова берётся за склянки, — на земле. И это первый раз, когда он Коллеи по-настоящему, пусть и без злого умысла, врёт. Созвездие — это ответ и новая загадка одновременно. Тигнари не смотрит на звёзды, Тигнари не изучает то, что забирает себе другой даршан, и уж тем более Тигнари не сведущ в том, чтобы соединять светлые точки в небе невидимыми контурами и называть это созвездиями. Это развлечение для астрологов, которые играют подобным рисованием, обзывая это поиском истины и судьбы. Их с Коллеи дело и правда далеко от этих сомнительных учений, за которые Ртавахист и без того на волоске от закрытия. Просто так получается, что дело конкретно Тигнари впервые имеет с ними сомнительную точку соприкосновения. Жажда знаний, получив хлипкую подсказку, просыпается родником в голове и бьёт сквозь каменную стену нежелания с удвоенной силой. И Тигнари, стиснув зубы и трижды прокляв себя за учёную гордость, попирает принципы и разбирает эту стену с чувством неохотной необходимости знать. В Академии на него смотрят странно и в большинстве своём боком, но Тигнари не привыкать. Он скользит по библиотеке призраком, задумавшим преступление, выуживает со стеллажей книги с самыми бредовыми названиями, чувствуя, как с каждой новой усиливается не только давление на мышцы рук, но и жжение в тёмном контуре под рёбрами. У Тигнари получается развлекать себя мыслью, что этому контуру тоже хочется, чтобы он знал. Думать о нём как о части тела, ему не принадлежащей, почти забавно. Листая книгу за книгой, чтобы зацепиться взглядом за слово на букву «с», проскользить пару строк, понять, что здесь нет ничего интересного, и отправиться дальше, Тигнари почти не замечает, как стопка редеет и сортируется по градации полезности. Как раз когда очередная книга уходит в раздел с ненаучным бредом, жжение в груди усиливается до знакомого плавящего жара, а Тигнари чутким ухом различает у самого входа шаги. Не студента. Кого-то статусом повыше. Сайно машет ему рукой ещё издалека, и Тигнари отвечает улыбкой. Генерал махаматра в Академии — явление чуть более частое, чем лесной страж леса Авидья, и всё-таки Тигнари думает, что в окружении ненавистных сводчатых потолков он выглядит чуть более неправильно, чем Сайно. Во всяком случае, так Сайно и выглядит — правильнее. Строже и уж точно надёжнее, чем патрульный из леса в компании книг о небе и звёздах. — Сколько тебе заплатили, чтобы ты здесь появился? — спрашивает Сайно первым делом, вместо приветствия вздёргивая уголки губ. Ещё оставшиеся в библиотеке студенты спешно вытекают за двери, но Сайно удивительно беззаботно притворяется, что не замечает. Тигнари его в этом поддержит просто из солидарности. Он-то знает, что Сайно умеет быть другим — этого знания не отыщется на книжных стеллажах ни одной библиотеки Сумеру. — К сожалению, мне не платят, — отшучивается Тигнари ворчливо. — Ты здесь откуда? Взгляд сверху вниз, быстрый и оценивающий, потому что посмотришь на Сайно дольше секунды — обожжёшься, как от горячего пустынного ветра, а в груди жжёт и без этого. Сайно кладёт подбородок на плечо Тигнари, обыденно, не спрашивая разрешения, и под рёбрами уже не просто жжёт — взрывается настоящим восторгом. Сайно слишком долго шёл к физическому контакту через доверие, чтобы Тигнари не цеплялся за такие моменты — иногда радостно, иногда отчаянно, под настроение. Но реакция чужеродной и почти незнакомой части тела на то, что им обоим давно привычно, заставляет насторожиться. — Разобрался с новой партией контрабанды прямо у нас под носом. У меня есть время передохнуть. — Целый час, наверное? — Полчаса. Но спасибо за оптимизм. Сайно ворчит и отмахивается, но это его голова на плече Тигнари всё ещё заставляет тело реагировать искорками искренней радости и это его голова всё ещё на плече Тигнари. Грозный вид просто для проформы, ему удивительно идёт смягчаться за рекордные секунды в правильной компании. Тигнари его за это… ценит. Всей своей широкой душой. — Теперь понятно, почему ты такой. Глуховатое фырканье обдаёт кожу новой волной тепла. — Какой? — Снова на взводе, — Тигнари потягивается, Сайно у него за спиной, встревоженный движением, с явной неохотой выпрямляется. — Предложил бы чай, но на этот раз скорее я у тебя в гостях. Твоя очередь. — Я не живу в Академии, — отзывается Сайно глухо. Так, будто сам удивляется, почему это вдруг не живёт. — Но ты точно можешь достать здесь чай. Ну же, хотя бы притворись, что рад меня видеть, сделай мне одолжение. — И потешить твоё самолюбие? — Сайно хмыкает. Кто тут ещё кого тешит. — Что ж, рад тебя видеть. — А теперь ещё раз, только так, чтобы я поверил. Сайно качает головой, но уголки губ дрожат, выдавая поражение в поддавках на правила игры. Так всегда — сначала он закрывается и сквозит убийственной серьёзностью, а потом, как размокающая глина, становится гораздо проще. Стоит только знать к нему подход и не бояться смотреть в глаза, а это подвиг, способных на который людей можно по пальцам пересчитать. Тигнари приятно быть в их числе. Перед самим собой этот факт можно не прятать, потому что вряд ли кто-то другой найдёт его достаточно ценным. Тигнари приятна компания Сайно. Приятно ловить его улыбки, как водопадную радугу, и приятно быть их причиной. Приятно давать хлипкую подпорку в те дни, когда опора настоящая, из стали, подтачивается до толщины волоска и грозится погрести генерала махаматру под грузом обязательного, навязчивого «ты должен». Иногда ему в полубреду избытка светлых чувств кажется, что это уже не про долг и ответственность, не про дружбу и взаимовыручку, даже не про высокое и личное. А про судьбу. Если бы Тигнари был достаточно глуп, чтобы в неё верить. Но рисунку под сердцем эта мысль нравится. В груди теплеет. Пальцы скользят по древесной столешнице почти автоматически, вычерчивая контуры причины этого тепла. Пять точек в кривом полумесяце и одна, дающая треугольник. Созвездие на рёбрах, которое отзывается волнительной дрожью на то, как Сайно просто и обыденно дышит рядом. И рот, подстёгнутый странным наблюдением, открывается сам собой. — Что ты знаешь о созвездиях? Сайно нависает над столом, хмуря брови. Взгляд неотрывно следит не за тем, как меняются выражения у Тигнари на лице — от волнения до надежды, Сайно много чего открыл бы, если бы не изменил старой привычке читать собеседника по мимике. Взгляд следит за тем, как пальцы выписывают по столу точки и линии, повторяя тёмный рисунок на коже. Интересно, что будет, если ему показать. — О созвездиях? — О созвездиях, — повторяет Тигнари, раздосадованный тем, что вообще приходится. — Знаешь, точки на небе. Звёзды. Соединяются в рисунки. Некоторые говорят, что с высоким смыслом и претензией на науку. — Претензией на науку. — У нас это с тобой одно на двоих? — Что именно? Брови сводятся ещё ближе к переносице, Сайно наконец соображает окинуть взглядом сомнительное собрание сочинений на столе, которым Тигнари развлекает себя весь этот вечер. И лицо обретает то самое выражение глубокого понимания. А глаза загораются как-то недобро. — Зачем тебе созвездия? — Изучаю, как лунный цикл влияет на размножение плесенников, — Тигнари закатывает глаза, весь этот диалог уже начинает казаться излишним. При одном виде Сайно с лишней морщиной поперёк лба стоит повторять стандартный ритуал с чаем и болтовнёй ни о чём, а не начинать высокоинтеллектуальную беседу. Особенно на такую скользкую тему. — Так знаешь или нет? Сайно вздыхает, натужно и крайне наигранно. Плечи идут покатой рябью, губы приоткрываются, обнажая резцы: вот-вот скажет что-нибудь предупредительное, но крайне глупое. — Не стоит в это лезть, — предупредительно, но крайне глупо заявляет Сайно. Тигнари кивает: как и ожидалось от человека с его складом ума. — Серьёзно, Нари. Это не та информация, которая нужна лесу Авидья. Тигнари кладёт книгу, даже не соображая, в какую из стопок, и обхватывает себя ладонями. Хвост, усмирённый под стулом, начинает беспокойно помахивать, и Сайно переключает своё преувеличенное внимание уже на него. — Может, она нужна не лесу Авидья. — Тогда тем более не стоит. Не поверишь, сколько учёных сейчас смотрят на звёздное небо в пустыне и расстраиваются, что однажды озвучили свои мысли на его счёт. — Но если… — Никаких «но». — Почему ты мне указываешь? — Потому что я генерал махаматра? Это моя работа. Тигнари упирает в Сайно тяжёлый взгляд, давя вспышку раздражения, которая постоянно подыскивает себе нужное топливо в мозгу, стоит только услышать титул из уст носителя. Кое-чего у Сайно не отнять, и это кое-что иногда так и давит на его голову, заставляя разбрасываться высокомерием направо и налево. Они столько раз выясняли, что на Тигнари это попросту не работает, и вот он снова за своё. И это жжение в груди совершенно не помогает мыслить правильными категориями, когда взгляд Тигнари находит взгляд Сайно. Если утрировать до понимания ребёнка — Сайно хороший, но почему-то изо всех сил старается быть плохим. Это на Тигнари тоже не работает. — Генерал махаматра… — начинает он было въедливым, учительским тоном, собираясь снова воскресить в одной светлой (к сожалению, не метафорически) голове все свои «вот что я думаю про генерала махаматру и его работу», но Сайно обрывает. Даже не говорит. Просто кладёт свою ладонь на его и несильно сжимает поверх. Под сердцем начинается самый настоящий пожар. Сайно прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Нари, прошу, — почти шёпотом, будто против воли выцеживает он, — ты на хорошем счету у Академии, и, пожалуйста, пусть оно так и остаётся. Не лезь. Тигнари хлопает ресницами — тоже против воли, потому что теряется от собственной реакции. Всегда послушное, тело в этот момент предательски уходит на сторону контура под рёбрами и принимается трещать весёлым пламенем. Целиком. — Я только… — пытается объяснить Тигнари сердито, потому что необходимость объяснять и оправдываться определённо сердит. Но Сайно снова не даёт договорить, просто пальцы сжимаются чуть крепче. — В пустыне тебе придётся несладко. И даже я не смогу ничего сделать, чтобы тебя выгородить. Наверное, когда генерал махаматра расписывается в собственном бессилии, его стоит послушать. Но где генерал махаматра, а где пресловутая учёная гордость. — Пообещай мне. И Тигнари прижимает уши, опускает хвост, срывается на выдох. Притворяется, что поддался. — Ладно. Хорошо, — и, оставляя разговор на той точке, когда его ещё нельзя поймать на новой лжи, давит улыбку: — Так что насчёт чая?

//

Пресловутая учёная гордость чешется под рёбрами глубоко личным интересом, когда Тигнари подаёт бумагу архивариусу и идёт между стеллажей с запретным, изъятым и конфискованным. В вотчину матр попасть нелегко, но репутация «того хорошего друга генерала» делает большую часть работы за него. И, отбрасывая ненужные мысли о том, что для хорошего друга этот самый генерал порой подступает слишком близко к личным границам, Тигнари проникает прямо в сердце его владений. Пока что — полностью законно. Общедоступные книги все, как одна, говорят, что каждый человек рождён под каким-то созвездием. Цикличность в космосе, дома, радианты — Тигнари не понимает, пусть и очень старается. Коллеи говорила, что его личное созвездие на коже — пять точек в кривом полумесяце и одна, дающая треугольник — похоже на животное, и Тигнари даже забавит мысль, что это он просто родился под каким-нибудь созвездием пустынной лисицы. Это значило бы, что генетика посмеялась над ним дважды — когда позволила родиться и когда позаботилась о том, чтобы Тигнари не забыл. Но с каких пор созвездия имеют привычку поселяться на человеческих телах, все эти общедоступные книги сказать ему не могут. Конфискованные труды — крайняя мера, но Тигнари просто нужно знать. Если ему стоит что-то с этим сделать или элементарно обеспокоиться на пример какой-нибудь редкой болезни, он хотел бы… хотя бы подготовиться. Знания не запретны, пока законны. А помощь генералу с текущим расследованием — вполне законный, пусть и выдуманный предлог. Ему нужно подтверждение — или опровержение — догадкам относительно болезни. Глаза Бога тоже появляются внезапно, но на их счёт никто не переживает: все просто сошлись на том, что это нормально. Повсеместное явление, как дождь или снег. Тигнари просто хочет подтвердить — или опровергнуть — догадку о том, что его снег под рёбрами не идёт посреди пустыни, только и всего. Быстро (на целый день, пока не устанут глаза) и безопасно (привлекая внимание архивариуса и безвинно улыбаясь на косые взгляды от входа). Чтобы в итоге получить целое ничего полезного. Из архива с запрещённым, вполне логично, запрещено выносить копии, так что какие-то обрывки информации приходится сохранить в голове. Тигнари теперь знает, что созвездия недоказанно влияют на судьбы людей, что ход их жизней недоказанно предопределён с первого до последнего вдоха, что вся концепция небесных сфер над головой недоказанно хлипкая и разбивается о вполне серьёзные доводы громких имён от научного мира. Потирая гудящую голову и чувствуя себя так, словно побывал на жарких дебатах о плоскости Тейвата, Тигнари, неудовлетворённый и измочаленный, покидает архивы на закате. Архивариус смотрит ему в спину. Тоже как будто неудовлетворённо. Что ж. Заодно Тигнари узнал, что точно рождён под созвездием пустынной лисицы. Ради этой шутки определённо стоило так рисковать. Контур на коже зудит кошмарным беспокойством, мешающим есть, спать, дышать и жить. В моменты, когда снова начинает чесаться и жечь, Тигнари хочется просто соскоблить его чем-нибудь острым, чтобы не мешал спокойной, размеренной жизни без удивительных открытий о рисунках поверх сердечной мышцы. Время от времени, заходя в озёрную воду на закате после патрулирования, Тигнари прикрывает рёбра хвостом и аккуратно заглядывает под — пропало или на месте. Всегда на месте. Даже как будто становится ярче и больше. Дразнит и измывается загадкой, на которую, кажется, никто не придумал ответа. Спустя несколько бессмысленных актов наблюдения Тигнари решает пойти от противоположного. Если это созвездие, оно должно что-то обозначать. В идеале ещё и кому-то принадлежать. Наставники Академии, если и удивляются его ушам поверх голов остальных студентов второй раз за месяц, виду не подают. Тигнари закрывается от их взглядов за цветочными горшками и высокими стеллажами, находит себе самый нелюдимый и холодный угол, поверх старого небесного атласа кладёт ботанический сборник — просто для успокоения, не для верности. И принимается по памяти, в которую контур на рёбрах въедается перманентом, сравнивать его с рисунками на страницах. Нужный находится не сразу. Но находится. И Тигнари замирает над выцветшим чернильным узором, обводя пальцами пять точек в кривом полумесяце и одну, дающую треугольник. Совпадает с точностью до градуса в изгибе угла. Золотой шакал, написано поверх. Возможно, рациональнее было бы подписать чья-то глупая шутка. Или замечательно, а поподробнее. Или и что мне теперь с этим делать. Любой вариант подошёл бы, кроме того, в котором Тигнари действительно видит в контурах шакала — голова, туловище, лапы, всё по канонам вещи, которой положено быть похожей на животное. Коллеи была так удивительно права. А Тигнари так удивительно потерян. На мгновение по гудящим вискам мажет преступная мысль вырвать страницу из книги и вместе с ней стереть существование самого созвездия из космического цикла. Но только на мгновение, после которого Тигнари снова чувствует собственное бессилие в таких космогонических вещах. Так уж сложилось, что он знает одного человека, которому удивительно пошло бы родиться под таким созвездием. Так уж сложилось, что на мысль об этом человеке россыпь точек под сердцем отзывается приятной, ноющей болью тлеющих угольков. Так уж сложилось, что этот человек, возможно, был прав, когда брал с него заведомо нарушенное обещание.

//

Генерал махаматра, говорят Тигнари в коридорах, отбыл в пустыню и вернётся через пару «как пойдёт». Все эти дни и недели Тигнари мечется по Авидье загнанным в яму с кольями диким зверьком, слишком слабым, чтобы выбраться наружу, но слишком маленьким, чтобы уколоться всерьёз и сразу насмерть. И рёбра горят и трещат не переставая, потому что думать про Сайно приходится — ежечасно, ежедневно, постоянно, в надежде, что мозг, устав от подобных фокусов, сам подбросит нужный ответ. Потому что Тигнари не понимает в упор. Какого чёрта и почему чужое созвездие делает на его теле. И самое главное — можно ли как-нибудь от него избавиться. Если уж выбирать, Тигнари, например, хотел бы себе созвездие собственное. Просто для гармонии. Шакал на рёбрах напоминает о своём существовании покалыванием, в котором не остаётся теплоты — с ней можно мириться, а жар в грудной клетке требует сделать что-нибудь прямо сейчас. Тигнари плохо спит, болезненно реагирует на шум, заканчивает патрули раньше обычного, просто чтобы попытаться затушить угли озёрной водой и понять, что даже так глупо и бесполезно. Кому-то понравилась мысль напоминать ему о существовании Сайно таким вот хитроумным способом. Тигнари этого кого-то от души ненавидит. Когда весть о том, что Сайно наконец возвращается из экспедиции, долетает до Авидьи, Тигнари не бросает все дела, не оставляет отравленного искателя приключений ловить тяжёлые галлюцинации посреди леса и не летит в Академию тушить проклятый пожар беспочвенными обвинениями. Он лишь вздыхает громче положенного, кивает скованнее необходимого, меняет прохладную повязку на лбу больного и принимается ждать. Потому что когда Сайно возвращается из экспедиций — он возвращается не в Академию, а в Авидью. Ему расставания даются тяжело; Тигнари предполагает, что уходить сложнее, чем оставаться. Поэтому он ждёт знакомые шаги на лесной границе, ждёт и тревожится плавящейся груди и собственного лица, которое не умеет прятать крупные буквы поперёк всех остальных мыслей. Тигнари знает, что не встретит Сайно обычной улыбкой, потому что она будет фальшивой, а играть с Сайно в фальшь — многие пробовали, спросите, где они теперь. Впрочем, Сайно тоже не улыбается. Сайно смотрит тяжело и неуютно, прямо в глаза, захватывая с такой силой, что отводить взгляд будет опаснее держать его неподвижно. Не здоровается, задёргивает полог, погружая домик в пляшущие тени, спрашивает тихо, будто их подслушивают: — Нари, какого чёрта? Тигнари, который едва-едва успел встать из-за стола и потянуться за травами для чая, застывает с протянутыми в никуда, дрожащими руками. Задумывается. Дёргает ухом. Потом хвостом. Отличный вопрос, Сайно. Я бы тоже хотел знать, какого чёрта. — Фальшивый предлог для доступа в архивы матр? — продолжает Сайно, каждым словом поджигая точку за точкой, вплавленные в грудь. Тигнари чувствует: загораются поочерёдно голова, туловище, лапы. Весь шакал целиком. — А если бы я сказал сдуру, что знать ни о чём не знаю? Ты бы уже был арестован! А, вот в чём дело. — Наивно было полагать, что ты не узнаешь. — Ты не бываешь наивным, — Сайно качает головой, будто диагноз ставит. Голос у него низкий, уставший, будто от самых стен Караван-рибата он не делал остановок, так и шёл на чистом желании этот диагноз озвучить. — Каким угодно — мягким, прощающим, вредным, занудным, невыносимым до невозможного. Но не наивным, Нари. Сайно смотрит разочарованно — тем, что Тигнари впервые по его прикидкам оказался глупее, чем он полагал. Громко выпускает весь воздух наружу и раньше, чем Тигнари успел бы его остановить, кладёт обе ладони ему на плечи. Сжимает несильно, но достаточно, чтобы на месте сердца что-то снова оглушительно хлопнуло и взорвалось. Тигнари ловит на себе этот печальный взгляд. Внутри плавится и течёт по грудной клетке что-то, что могло бы сойти за кровь прямо из артерии. — Я всё равно ничего не узнал, — приходится признать ломано. — Что, Архонтов ради, тебе вообще потребовалось знать? Тигнари сжимает губы; обвинения, полагает он, звучать будут несправедливо и нелепо. Он не может так просто взять и сказать Сайно, что его созвездие теперь расцветает родинками у Тигнари под сердцем: Сайно плох в шутках, но глупость этой способен понять даже он. И вся тщательно вынашиваемая словесная тирада рассыпается по кирпичику, пока Сайно продолжает тихо говорить. — Я видел выписки. Снова созвездия? Что в них так не даёт тебе покоя? — Я… — Если это снова то, что ты пытался мне доказать про уставы и предписания, мы ведь сошлись на том, что я не хочу тебя… — Да послушай же! Ладонь бьёт по запястью, грудь реагирует болью на грани невыносимой. Тигнари морщится и сдавленно стонет, раздражённый такой подставной слабостью, но хватку не ослабляет — заставляет чужие пальцы слепо лечь туда, где колотится едва живое сердце. Туда, где жаром разрывает рёбра, где чётким контуром проступает рисунок его, Сайно, созвездия. — У меня там, — Тигнари сам переходит на шёпот, будто страшную тайну доверяет, но самого главного сказать так и не может. Сайно в шаге от него — закрытый бутон недоверия и скептицизма, распахнутые глаза и бестолково открытый рот. «Созвездие» такое нелепое слово. Архонты его забери. Будь у Тигнари возможность, он бы запретил созвездия так же, как и сны. Хорошее предписание, мудрецам стоит задуматься. Раздосадованный — больше на себя, чем на закономерное непонимание, — Тигнари дёргает пояс, высвобождая тунику. Сайно пытается сделать шаг назад, но, подчиняясь нелепой силе, у которой выигрывает без шансов, почему-то так и остаётся с висящей в воздухе рукой, приложенной к бешеному сердцебиению. — Ты что творишь? — Показываю, — гордо, на грани болезненного срыва отзывается Тигнари. И заводит тунику вверх, оголяя неровный треугольник белой кожи до самого первого ребра. Отвести взгляд снова не получается. Да и Бездна с ним, Тигнари ведь хотел знать. Сайно смотрит. Пальцы так и повисают в дюйме от кожи, от меланиновой россыпи точек и штрихов, хотя каждая клеточка тела бьётся в агонии, требуя, чтобы он снова дотронулся. Тигнари дышит тяжело, загнанно, проклятый рисунок на теле идёт волнами и бесконтрольной рябью, но разглядеть и уловить смысл, наверное, можно. Наверное. Сайно ведь молчит, и по его маске вместо лица в таком состоянии ничего не поймёшь. А потом он открывает рот и говорит только: — Нет, — а после сделанного-таки шага назад ещё раз, быстрее: — Нет-нет-нет. Пополам с сожалением от того, что теперь он дальше, чем всего мгновение назад, Тигнари чувствует в голове странное удовлетворение. — То есть ты, — говорит ласково, тихо, — знаешь, что это такое. Это ведь твоё, правда? Забери назад, Тигнари оно не нужно. Сплошные проблемы и постоянная лихорадка на ровном месте. Сайно, едва не упирающийся лопатками в стену, заставляет Тигнари испытывать лёгкое беспокойство на этот счёт. Что если это всё-таки заразная болезнь? Не проще ли было соскоблить это ножом с самого начала и не вдаваться в теорию? С такими рисками на неё не должно оставаться времени, и если Тигнари здорово просчитался… — Что за фатальность в глазах, я что, умираю? Сайно плотно жмурится и издаёт хриплый смешок. Просто из солидарности, как Тигнари смеётся над его — ужаснейшими — попытками шутить. — Рано или поздно, полагаю. Но созвездия, — голос снова падает до шёпота, — тут вообще ни при чём. — Но они должны быть при чём-то, если не при моей смерти. Твоё, например, — Тигнари опускает тунику, прекрасно зная, что контуры всё равно отпечатаются у Сайно в голове, — красуется прямо у меня на коже, если ты не заметил. Что оно там делает? Ты за него отвечаешь, ты точно должен знать. — Это, — наконец говорит Сайно, — ненаучная концепция. — Блестяще. Нельзя ли поподробнее? Тигнари складывает руки на груди в очередной бесполезной попытке унять жар, а Сайно, судя по его как никогда выразительному лицу, принимается активно жалеть, что из Авидьи ему не дадут сбежать так просто. Тигнари смеет надеяться, что за время их близкого знакомства Сайно тоже что-нибудь про него уяснил. Например, что учёная гордость для него не простые слова, и если она чешет нетерпением, требуя ответов, Тигнари вытрясет эти ответы силой, ходя по грани дозволенного. «Силой» — тоже не такое простое слово в отношении генерала махаматры, но он никогда не сопротивлялся. Возможно, в этом есть определённая закономерность. — Среди беглых учёных, — Сайно будто выталкивает слова из глотки силой, взгляд из-под капюшона накидки сверкает недобро, — есть… определённые поверья. Про людей с Глазами Бога. И про то, что для них называется судьбой. Ироничный смешок так и просится наружу, но Тигнари стирает его нахмуренными бровями. — И? — Это концепция. Философский конструкт, — Сайно выдыхает, свободная прядь волос на лице едва колышется, — ненадёжный и недоказанный. Про то, что созвездия связывают человеческие судьбы. Слова повисают в воздухе натянутой нитью, которую Тигнари хочется перерезать — было бы чем. Философский конструкт у него под сердцем, вполне себе реальный и хорошо ощущаемый, задаётся не особо концептуальной целью оставить от внутренних органов сплошные угольки. Что ж, зато теперь понятно, почему созвездие Сайно реагирует так именно на Сайно. Если оно добровольно переползёт к нему на тело, Тигнари не будет возражать; там ему, вообще-то, самое место. Связывают судьбы, как же. — Это как… моногамные пары у животных? Один раз и на всю жизнь? — Я не знаю, ладно? — взгляд Сайно переключается куда-то в спектр мучительно-виноватых, будто Тигнари спрашивает о вещах, которые положено знать пятилетнему ребёнку, а Сайно всего четыре. — Я сужу беглых учёных, а не открываю с ними клуб по интересам. За одно то, что я тебе об этом рассказываю, я должен сам себе выписать ордер на арест. На вкус Тигнари, момент для шутки был не очень удачным — особенно со словами про арест. Поэтому он молчит. Оценивает ситуацию. А потом догадка пронизывает голову вспышкой молнии, и Тигнари даже находит в себе силы на полуживую улыбку. — Но для того, чтобы рассказать, тебе пришлось бы сначала узнать самому. И лицо Сайно неуловимо, как слишком быстро нашедшая тень, меняется. По шкале размокающей глины он, с нахмуренными бровями и поджатыми губами, сейчас где-то на отметке мраморной глыбы. — Нет, — только и говорит Сайно, сухо и бескомпромиссно. Бескомпромиссность на Тигнари тоже не работает. — Значит, ты тоже с кем-то связан. — Нет. Я не стану отвечать. Тигнари склоняет голову набок, уши подёргиваются, ловя бешеный сердечный ритм — и если бы свой собственный. Впервые на его памяти генерал махаматра чего-то боится. Редкий случай. Природная аномалия. — Можешь просто показать. Если там не моё, я даже не расстроюсь. — Правда, что ли? — Архонты, Сайно, это просто рисунок на коже, — Тигнари борется с попеременным желанием закатить глаза и хотя бы подойти к нему поближе. С каких пор Сайно стал действовать на него как какой-нибудь эйфорийный токсин? Не с тех ли, когда штрихи и точки впервые обратили на себя внимание щекочущим покалыванием в груди? — С тем же успехом можно написать расписку в том, что ты обязуешься после каждой экспедиции привозить Коллеи сладости, а потом бросить эту расписку в огонь. Всё, что нельзя увидеть и задокументировать, меня не интересует, и какая-то там судьба в том числе. Сайно вдруг усмехается. Прозаично и некрасиво. — Ладно. Тогда что это такое? И отводит полы накидки в сторону. И сбрасывает золотое украшение по плечу. И Тигнари видит под сердцем тёмную, почти чернильную вязь из точек и штрихов, так похожую на свою собственную. И, кажется, теперь его очередь говорить «нет», а потом шагнуть назад и ещё раз, быстрее «нет-нет-нет». — Это… — Это фенек, — подсказывает Сайно пресно. Ему бы радоваться возможности объяснить очевидное, но радость у него сейчас где-то на самом дне эмоциональной шкалы, погребённая под каменной оборонительной бойницей. И взгляд сам собой упирается в торчащие кончики ушей. Удивительное совпадение. И отдающая безнадёжностью шутка о том, что Тигнари не может быть единственным валука шуна, рождённым под этим созвездием, просится на язык вместе с желанием не то рассмеяться, не то расплакаться. Тигнари облизывает губы. — Мы можем как-то… поменяться? — несчастно предлагает он вместо этого в давящей тишине. — По-моему, нас перепутали. Сайно горько смеётся в ответ. Накидка скользит назад по телу, скрывая от взора огромную мигающую надпись «дотронься до меня» и приглушая сердцебиение. — Так и должно быть. Судьба, понимаешь? — Я же сказал, что не очень-то в неё верю. Ты ведь тоже. — Тогда просто живи со знанием, что кто-то верит за тебя. За нас обоих. «За нас обоих» звучит так, будто где-то наверху за них действительно всё решили и теперь это действительно «они оба» и никогда не «они поодиночке». Слишком необратимо. Как приговор. Который не бросишь в огонь и не притворишься, что в глаза не видел печати и мелких букв в конце официального документа. Тигнари не поднимает взгляда. Продолжает смотреть туда, где, как он теперь знает, звёзды из меланина образуют на коже рисунок его созвездия. И сердце под ним даже за одеждой, даже на расстоянии бьётся громко-громко, выдавая с головой. Тигнари смеётся. Тихонько, просто сознавая и свыкаясь с иронией своего нового существования. — Значит, этот кто-то решил за меня, что я обязан в тебя влюбиться? Глаза у Сайно, топящего собой самый дальний и тёмный угол хижины, округляются. Он хмурит брови. — Сомневаюсь, что за тебя можно что-то решить. Характер не тот. — Это хорошо, — отмечает Тигнари с улыбкой, — я бы хотел влюбиться в тебя как-нибудь самостоятельно. Никакая судьба мне в этом не указ. Правда ложится на губы и слетает с них легко и спокойно. У Тигнари была бездна времени свыкнуться — с тех самых пор, как между взглядами на Сайно и жжением в груди выработалась закономерность, не имеющая ничего общего с судьбой и созвездиями. Прямая корреляция, доказанная эмпирическим путём. Открытие, от которого не отмахнёшься. — Что ж, это твоё… Сайно обрывается на полуслове. До мозга медленно добирается смысл сказанного. Тигнари улыбается, подбадривая: давай, в осознании нет ничего сложного. Влюблённость, если подумать, такой ветреный пустяк по сравнению со связанными судьбами. Вряд ли это даже подразумевает влюблённость, это «философский концепт» на порядок выше и запутаннее — особенно для Тигнари, который в предначертаниях не разбирается от слова совсем. А он, напрактиковавшись со студентами, предпочитает оперировать категориями, понятными всем. Даже такому, как Сайно, которого даже улыбаться приходится обучать со всей ответственностью. — Ты решил в меня влюбиться? — Я решил это честно признать, — педантично поправляет Тигнари. Взгляд у Сайно отражает его собственное лицо после откровенно ужасной шутки — то же непонимание, где вообще следовало смеяться. — Раз уж у нас тут откровение на откровении. Отвечать необязательно, это научный факт. Подтверждённый божественной научной работой, между прочим. Тигнари думается, что — если все эти россказни хотя бы на каплю правдивы — ни один мудрец Академии не может похвастаться такими же фундаментальными доказательствами. Признаться вслух стоило хотя бы ради того, чтобы впервые в жизни увидеть потерянность на точёном лице. Тигнари почти не кривит душой, он видел это загнанное выражение в глазах и раньше — когда встретил Сайно впервые и, не смущаясь титулов, поставил перед ним чашку чая. Или когда отдал свежий цветок из оранжереи просто шутки ради перед экспедицией в пустыню. Или когда впервые обнял, чувствуя, как горячая, обласканная суровым солнцем кожа неуверенно скользит по его собственной. Но потерянность таких масштабов Тигнари видит впервые. И искренне ей наслаждается. — Ты… Архонты, — Сайно трясёт головой, прогоняя мешающие мысли. Голос берёт неестественные для него высокие ноты. — А что если это тоже твоя судьба? — Что именно? Влюбиться в тебя? — Перестань повторять это так часто! Тигнари смеётся в ладонь, ничуть не расстроенный тем, что вместо положенного по канонам «я тоже тебя люблю» и счастья до гроба Сайно упрямо сдвигает брови и продолжает гнуть свою линию. Он весь в этом — твердолобый и долго размякающий. У Тигнари, к счастью, ангельское терпение. — Разве генералу махаматре, — наконец улыбается он, — не положено арестовывать за такие разговоры? Сайно вскидывает подбородок, прощается с опорой на стену. Твердолобый и долго размякающий. — Какая трагедия, — продолжает Тигнари беззаботно, — человек, повязанный судьбой с великим генералом махаматрой, заключён под стражу за отрицание самого концепта судьбы. Или за согласие с ней, смотря с какой стороны подступиться. Сколько в этом слоёв иронии? Мне позволено будет… ох. Вопросительный выдох обрывает следующую хорошую шутку очередной зажжённой искрой где-то в районе между вторым и третьим ребром: Тигнари впервые ощущает его настолько отчётливо. А всё дело в том, что Сайно просто. Подходит вплотную. И бесцеремонно зарывается пальцами в тёмный мех у основания ушей. И хмыкает вызывающе. Мол, что ты будешь дальше с этим делать. Тигнари кусает губы, прижимает уши к голове, не собираясь ни поддаваться — потому что он недостаточно слаб, — ни уходить от прикосновений — потому что всё-таки достаточно. Горячие, обласканные суровым солнцем пальцы с шершавыми подушечками и мозолями от древка копья ерошат мех, гладят, чешут, изучают. И всё это вкупе рождает под сердцем миниатюрную печь для плавки металла. Тигнари от нахлынувших ощущений способен только шепнуть судорожно: — Это был запрещённый приём. — Никто тебя не арестует, — невозмутимо отзывается Сайно, будто вовсе не слышит. И легко, почти любовно ведёт подушечкой пальца вверх к кончику уха, прослеживая линию тонких капилляров и провоцируя на необходимость неуместно расхохотаться от щекотки. — Я лично об этом позабочусь, понял меня? Тигнари вжимает голову в плечи, потому что щекотка тоже запрещённый приём, но, кажется, у Сайно в неправильной системе языка тела это идёт за кивок. И он коротко вздыхает, смелеет до бледной улыбки и — утыкается губами Тигнари в макушку. В какой-то степени сердце тоже всего лишь философский конструкт. Ведь с такой лихорадкой оно давно должно было отказать. — Что ты делаешь? Сайно отвечает не сразу. Его дыхание в волосах ощущается и слышится как настоящая пытка даже для такой выдержки, какая есть — была — у Тигнари всю его беззаботную жизнь. — Жарю себя заживо, по всей видимости, — невнятно шепчет он. — Если ты не против. — Я против осознанного нанесения вреда своему здоровью, — вскидывается Тигнари. Но затем приходится притихнуть. Задуматься. — То есть ты… тоже это чувствуешь? Вряд ли есть нужда пояснять, что именно. Плавящий костёр между вторым и третьим ребром, когда каждая точка и каждая линия созвездия ощущается впивающимися в кожу иглами, тянущими все нервы и мышцы наружу — это что-то, что вполне можно описать одним отчаянным взглядом. Сайно, кажется, кивает. — Постоянно, когда на тебя смотрю. — И как давно? На этот раз Сайно молчит ощутимо дольше. Оказывается, вплотную к Тигнари его сердце делает ровно сто пятнадцать ударов в минуту. — Я много лет, — наконец отвечает Сайно уклончиво, — надеялся, что это шутка. С самой нашей первой встречи надеялся. Тигнари выворачивается из его рук — не уходя, просто чтобы убедиться, что Сайно видит его улыбку. — Ты влюбился в меня с первой встречи? — Ты себя видел? Тяжело было не. Для тебя тяжело — это так со мной откровенничать, хочет сказать Тигнари, но передумывает. Незачем давать Сайно повод снова уходить в свои четыре стены и по-шакальи лаять на каждого, кто посмеет спросить, где вход. Незачем снова превращать его в мраморную глыбу. Тем более что в их первую встречу Тигнари сам был не лучше. Неприкрытое презрение ко всем посланцам из Академии обернулось в тот день таким количеством мимоходом посеянных язв, что позже, анализируя все шутки на грани тюремного заключения, Тигнари сам был от себя в ужасе. Раз уж он понравился Сайно таким… — У вас странный вкус, генерал махаматра. — Может, это не вкус, а судьба. — Тихо. Нам не нужно, чтобы за слово на букву «с» арестовывали хоть кого-то из нас, это нарушит весь философский конструкт. И Сайно подхватывает его улыбку. Честно и искренне. И от того, что он так просто принимает это до сих пор кажущееся чужеродным «нам», Тигнари чувствует себя хорошим учителем. А ещё он определённо смотрит на чужие губы, и оправдываться тем, что у Сайно просто красивая улыбка, в считанных дюймах друг от друга будет как-то… глупо. — Предупреждаю, — вдруг говорит Сайно раньше, чем Тигнари успевает даже обдумать необходимость оправдаться, — я собираюсь пошутить. Усталый вздох катится по груди и оседает в рёбрах. — Ну, давай. Испорти момент. Уши рефлекторно выпрямляются под отсутствием давления: Сайно широкими ладонями соскальзывает по ним к лицу, оставляя по коже ожоговые отметины. Снова гладит, но так осторожно, будто держит в руках вазу, а не отмеченного ему судьбой человека. У которого такие прикосновения вызывают нелепое желание склонить голову, потереться щекой и издать звук, не совсем принятый в человеческом обществе. (Тигнари делает выводы, исходя из того, что, когда он в первый раз отозвался на поглаживание хвоста мурлыканьем, Сайно смеялся слишком долго) Сайно отводит пряди волос от лица, оглаживает скулы. Горячо. Приятно. И с заговорщическим видом шепчет: — За слово на букву «п» нас не арестуют. Тигнари не удерживается от смешка. Ладно, эта шутка была хорошей. Слишком хорошей, чтобы позволить ей пропасть зазря. — И что это за слово? Сайно смотрит разочарованно. — Пита? — продолжает Тигнари с улыбкой. — Ты голоден? — Теперь момент портишь ты. Прекрати. — «Прекрати» тоже хорошее слово. Или… о, я знаю, — прежде чем Сайно расстроится ещё сильнее, окончательно разуверившись в возможности шутить, Тигнари встаёт на цыпочки и едва касается кончиком носа его. — Пепелище. Это то, что от меня останется, если ты наконец меня поцелуешь. Он ещё успевает увидеть, как растекается древесной смолой радужка под прикрытыми веками. А потом Сайно шепчет довольно: — Там было правильное слово. И — наконец — его целует. И под рёбрами у Тигнари от кружащего голову жара действительно остаётся сплошное пепелище. Если так ему было предначертано судьбой, Тигнари почти согласен. В конце концов, влюбился в Сайно он вполне самостоятельно. Значит, и с остальным тоже справится безо всякой помощи.