говорить запрещено.

Смотреть нельзя. Говорить тоже. Эти правила никогда не проговаривались вслух, но оба парня знали, что можно делать, а что нельзя. Запретов было много, но...Можно ждать, изредка переступая с ноги на ногу в нетерпении. Сейчас, сейчас, уже скоро, совсем скоро. Нож делает первый надрез между лопаток, выпуская густую темную струйку крови, тут же смытую потоком порозовевшей воды. До этих игрищ он был совсем тупым, Волков специально его подточил по просьбе Серёжи. За первым порезом следуют ещё. Симметричные, под лопатками, очень ровные, несмотря на рефлекторные попытки тела уйти от боли и опасности. На спине они начинают напоминать крылья и на мгновение кажется, что Волков действительно вырисовывает именно их на спине Сергея. Он знает, что один неосторожный взмах, и он уже не встанет, поэтому пусть замрет. Очередное негласное правило: стой смирно, если не хочешь, чтоб тебе же самому было хуже. Стой. Замри. Замри и молчи. Говорить запрещено. Ногам достаются уколы, а не надрезы. Олег тыкает ножом, следя за реакцией Разумовского. Аккуратные проколы под коленом и вдоль внутренней стороны бедра. Он несколько подрагивает из-за адреналина, но в остальном, кажется, все нормально. Наверное, потом стоит переплести их черными шнурками, но пока это еще только эскиз. Хотя, такой пирсинг смотрелся бы невероятно красиво. Такая кожа...вся в веснушках, молочного цвета. Портить такое произведение искусства не захотел бы никто. Помимо Волкова. Изначально это называлось "месть за Венецию", но, понятное дело, никто ни в кого стрелять не будет. По крайней мере, сейчас. Сейчас Волков ощущает только терпение Серёжи..такая жажда новой боли и беззащитности. Сейчас это действительно Серёжа, который раньше был кем-то могущественным и запугивающим людей одним взглядом. Потом и сейчас он самый обычный Серёжа, его Серёжа. Он им останется и тогда, когда Олег его выпустит, вылизав ноги от сгустков крови с их металлическим вкусом и чем-то неуловимо теплым, оставляющим ощущение прикосновения к запретному. Сергей всегда был исполнительным, но никогда — послушным. Это тонкий момент, который понимали не все любители приказывать. Что бы ни происходило, он будет принимать решение сам, будь это решение о том, какой галстук надеть сегодня, или стоит ли присоединиться к мировой революции. Олег никогда не ограничивал его фантазию и не давил. На этот раз, отвернувшись, стоит он сам, и заведенные вверх руки надежно привязаны к крюку в потолке. Ничего лишнего, только толстая веревка и мясницкий крюк. Прямо как тогда, как раньше. Подобные игры всегда навевали не самые приятные воспоминания, но тем не менее нравились обоим. Нравились игры, напоминающие об их тёмном прошлом...В какой-то степени можно начать говорить о мазохизме и о том, почему же он вреден в подобных мерах. До сих пор удивляет, насколько Олег легко доверяет ему свою спину после всего произошедшего, но лишает всякой возможности пошевелиться, когда решает поиграть. А еще Серёжа не любит причинять боль Олегу, зато любит, когда он изнемогает от ласки и скулит, не в силах больше терпеть, хотя сам предпочитает ледяную воду и рассекающее кожу лезвие. Серёжа молчит, как и Олег, пока может, потому что таковы правила. Он должен быть искренним, насколько может быть искренним человек, которому двойная жизнь и сокрытие от полиции уже стало чем-то привычным. В этом есть смысл. Горячие ладони медленно ходят по бокам и спине, разогревая кожу и мышцы. Медленные плавные движения, которые завораживают, даже когда их не видишь. Чужие пальцы медленно закрывают ему глаза, и Сергей вздыхает, когда его заставляют запрокинуть голову. Ладонь медленно сползает по его лицу, оглаживая скулы, подбородок, линию челюсти… горло. Ладонь на горле замирает, заставляя Серёжу поёжиться, а после спускается несколько ниже. Другая все так же лежит на глазах, легонько придерживая голову. Сглатывать удается с трудом, рот приоткрывается сам собой, но Разумовскому нравится. В движениях Волкова в данный момент нет заботы, только власть, но власть не стремящаяся раздавить и сделать покорным куском мяса без собственного мнения и желаний. Эта власть обговоренная. Никому из них сейчас не больно. Теперь Сергей стонет, но глухо, чуть слышно, запрокинутая голова не позволяет иного. Это стон даже не физического наслаждения, а искренней радости оттого, что ему не причинят вреда, пусть, возможно, и есть желание. Об этом не говорили и не говорят вслух. Он может стоять, скованный, полностью беспомощный, и ничего не бояться. Его не убьют и не унизят, потому что сейчас в этом нет нужды. И не будет никогда более. Доверять непредсказуемому и в глубине души равнодушному человеку очень сложно. И Олег это знает, к сожалению проверял на своей шкуре. Да и сам Сергей не то чтобы считал себя самым верным, психически уравновешенным и адекватным. Безусловно, он был верен здесь и сейчас, но не будем забывать, что предавший единожды предаст и еще раз. Люди меняются, их мнение и желания тоже, так что не один Разумовский непредсказуем. Волков убирает все ненужные вещи из ванной, кусает Серёжу за загривок, не сильно, наблюдает за реакцией и эмоциями. Слизывает всю ту кровь, что оставил ранее, что оставляет сейчас, целует за ухом. Слишком резкая смена ощущений заставляет табун мурашек пробежать по спине. Для Серёжи до сих пор странно, что Олег не пытается быть слишком мстительным в силу всех последних событий. Почему он не бежит, не убегает, не бьёт, не пытается убить, ни ещё что-то? Он не мог его простить, верно? Он просто смирился с происходящим и будет мириться с этим дальше. Из-за Серёжи. Из-за всего остального. Потому что..вместе. — Сколько бы ты не согрешил, мне всегда будет этого мало. — Волков утыкается носом в затылок Разумовского, пока тот сжимает его ладонь, сглатывая накопившиеся ком в горле. — Мне будет мало тебя, Серёж.