– У меня рак, неоперабельный.

Под ногами хлюпает, я едва не оскальзываюсь, но удерживаю равновесие и проглатываю готовый сорваться с губ комментарий насчет мерзкой погоды. Не знаю зачем. Рядом все равно никого. Потому что вряд ли кому-то придет в голову шляться по улице в пять утра. Разве что придуркам вроде меня. Но таких не сказать, чтобы очень много. В груди нехорошо тянет – верный признак того, что сейчас мне лучше выпить таблетку и не шевелиться следующие пару часов. Запускаю руку в карман, пальцы замерзли, и пластиковый контейнер я нащупываю с некоторым трудом. Щелкаю крышкой и прикрываю на секунду глаза: внутри пусто. Ну, конечно. Я ведь выпила последнюю еще вечером, после того, как вышла из дома. Нужно было вернуться тогда и взять с полки новую упаковку. Нужно было. Но откуда мне было знать, что я не вернусь домой через пару часов? В груди уже откровенно жжет. Дыхание тяжелеет. Боже, ну почему именно сейчас? Почему не парой часов позже? Тяжело опускаюсь на влажную от растаявшего снега лавку. Плевать. Перед глазами пронизанная красным муть, меня трясет. Прижимаю онемевшую ладонь к груди, сама не зная, на что надеясь. Может, отпустит? Посижу минут двадцать, как раз до открытия метро. Добреду как-нибудь... Сейчас главное просто дышать. Как там говорил врач? Успокоиться и попытаться перестать думать о боли. Черт... Меня выворачивает прямо на колени мерзкой белесой массой, смешанной с кровью. Я смотрю на собственную блевотину и чувствую, как в глазах набухают слезы. Зачем я пошла на эту чертову вписку? Кто меня дернул? Что и, главное, кому я хотела доказать? Что я все еще... полноценная? Что могу жить как все? Пора признать, что мое время подходит к концу. Рак обоих легких в девятнадцать, кто бы мог подумать. Метастазы и неоперабельно. Два слова, которые определили мою дальнейшую жизнь. Вернее, ее остаток. Скоро отцу уже не нужно будет помнить о том, что у него есть я, и он, наконец, сможет забыть о своем первом неудачном браке. После развода моя мать сгорела буквально за год. Алкоголизм, рак печени и тихие похороны, на которых была я и отец. Забавно, но о своем собственном диагнозе я узнала через день после того, как гроб с моей матерью зарыли в сырую февральскую землю. Мне просто сообщили результаты анализов и показали снимки. Хотя я и так догадывалась. Просто так кровью не кашляют. Было уже слишком поздно. Отцу я позвонила на следующий день. Он долго молчал в трубку, а потом спросил, не нужно ли мне больше денег. Нужно мне не было. Единственной моей просьбой было то, чтобы он не проболтался моей бывшей. И отец согласился. Это был, наверное, единственный момент, когда мы друг друга поняли. И вот теперь... Блевотина на моих коленях медленно остывает, пропитывает тонкую ткань штанов. Крови много. Больше, чем бывает обычно. Наверное, потому что меня именно стошнило. Негнущимися пальцами вытягиваю из кармана телефон. Листаю контакты. Позвонить отцу? От этой идеи мне сразу становится паршиво. Кому тогда? Палец зависает над иконкой с номером бывшей девушки. Даже учитывая то, как мы пересрались в прошлый раз – она приедет. И даже принимая во внимание, что виновата была я. Приступ кашля накрывает неожиданно. Я задыхаюсь от боли, но не могу остановиться. Ладонь вся в малиновой слизи. Перед глазами вспышки. Боже… Кашель унимается только через пару минут. С губ течет розоватая слюна, сплевываю ее в размякший снег. Щеки мокрые от слез. Раньше я не понимала, что такое плакать от боли. Считала, что это удел слабаков. Теперь же... Слезы боли нельзя контролировать. Они просто выливаются из тебя вместе с хриплым воем. И дело вовсе не в слабости. Палец оставляет на экране след из розоватой слизи. Прижимаю телефон к уху и закрываю глаза. – Ника? – голос у Киры со сна хриплый. – Привет, – пытаюсь сказать это нормально, но вместо этого из горла вырывается невнятный сип. – Время видела? – недовольно интересуется Кира. – Чего ты там шепчешь? Пьяная, что ли? С трудом сглатываю и пробую еще раз: – Привет. Получается лучше. Вроде бы. По крайней мере, Кира говорит: – Чего звонишь, мелкая? – и, судя по звуку, включает воду. – Я... – стискиваю зубы, стараясь не закашляться. – Кира, я... – Что случилось? – интонация у девушки тут же меняется. Теперь в ее голосе тревога. Ты уже забыла, Кир? Забыла, как я орала, что ненавижу тебя? Так быстро? К горлу подкатывает ком. – Можешь приехать? – выдыхаю. – Куда? – коротко спрашивает она. – К метро, – шепчу хрипло. Черт, как же больно... – К какому, Ник? Она что, уже собирается? Мне почему-то становится смешно. Но вместо смеха я издаю непонятный булькающий звук, от которого сама и вздрагиваю. – Метро, Ника, – все так же ровно говорит Кира. – Назови. – Динамо, – выдавливаю из себя. – В смысле... – Я поняла, – обрывает меня девушка. – Буду через двадцать минут. Никуда не ходи. Будь на месте. Поняла? А я могу куда-то пойти? – Я скоро буду, – повторяет Кира и отключается. А я снова смотрю на свои колени. Она ведь увидит кровь. Нужно как-то... Сползаю с лавки прямо на землю, подползаю к бордюру, туда, где снег более-менее чистый. Загребаю ладонью и начинаю с остервенением оттирать блевотину с джинсов. Боже... Меня трясет крупной дрожью, дыхание вырывается с хрипом. Только бы не закашляться снова. Пожалуйста. Только вот моему организму плевать. Это как удар под дых. Я заражаюсь кашлем, уже едва соображая от боли. Время останавливается. И когда меня чуть отпускает, я не знаю, прошел ли час или пара минут. С трудом перебираюсь обратно на лавку, вытираю ладони об колени. А потом... – Ника, – тяжелая ладонь опускается на плечо. – Что случилось? Вместо того чтобы поднять голову, скашиваю глаза на лежащую на плече руку. – Ника! Мать твою! – Кира прихватывает меня за подбородок, заставляя поднять голову. – Откуда кровь? Ты подралась? Она в серой толстовке на молнии и черной ветровке. Зацепляюсь за ее взгляд и уже не могу отвернуться. – Вставай, – она резко вздергивает меня на ноги. Из горла у меня вырывается жалкий всхлип. Я сгибаюсь от боли, судорожно прижимая ладонь к груди. – Мелкая, ты чего? – теплые ладони ложатся на щеки. Теперь ее лицо так близко... Хочу было сказать, что все в порядке, но вместо этого кашляю. Красные капли летят Кире в лицо. Она вздрагивает, подается назад от неожиданности. – Я в норме, – сиплю через силу. – Просто... подбрось меня до дома. – Я позвоню в «скорую», – Кира тянется за телефоном, но я успеваю схватить ее за руку. – Ника! – Нет... – мотаю головой. – Не надо. Просто... – Ты соображаешь вообще?! – девушка заглядывает мне в лицо. – У меня рак, – выдыхаю это, глядя ей в глаза. – Неоперабельный. Она дергается, словно от удара. Пару секунд царит молчание, а потом она тихо переспрашивает: – Что? – Семь месяцев назад диагностировали, – опускаю глаза. – Рак легких. Там метастазы... В общем, я на наркоте. Мне... – Пошли в машину, – Кира берет меня за предплечье и тащит за собой. Спотыкаюсь, но она подхватывает меня, закидывает мою руку себе на плечи. Надо думать, я испачкала ее. Я же вся... – Давай, – Кира буквально заталкивает меня на пассажирское сидение. – Пристегнись, – и хлопает дверью. Через пару секунд она уже за рулем, трогается с места. Через пять минут тишина становится невыносимой. Ее нарушает только едва слышный гул мотора и мое хриплое дыхание. В лобовое стекло летит взвесь из грязи и реагента. Кира достает было сигареты, но бросает быстрый взгляд на меня и убирает пачку обратно. – Мне уже все равно, – говорю тихо. – Можешь курить. – Почему ты не сказала? – Кира снова коротко на меня смотрит. – Ну... – сглатываю. – Мы расстались. – И что? – я вижу, как она стискивает руль до побелевших костяшек. – Это ничего не меняет. Не меняет? Ошибаешься, Кира. Это все меняет. В корне. Но вместо этого я говорю: – Я не хотела, чтобы ты парилась по этому поводу. – Мы же договорились, что ничего не изменится, – на меня она больше не смотрит. – Ника... – и в голосе девушки я вдруг слышу что-то ломкое, болезненное. – Прости, – говорю неловко. – Ты должна была сказать, – глухо выговаривает Кира. – Сразу. Должна была? – И что тогда? – спрашиваю зло. – Я бы... – Кира тяжело втягивает воздух. – Мы бы чаще виделись. – Чтобы нам обеим было еще херовее? – раздражение куда-то улетучивается посредине фразы, и потому она звучит как-то вымученно. Я вдруг понимаю, что... рада. Тому, что Кира теперь знает. Эгоистично глупо рада. Я могу отрицать сколько угодно, но мне страшно. Я боюсь умирать. До холодного пота и беззвучных рыданий по ночам. Теперь херово, по крайней мере, будет не мне одной. – Считаешь, что вправе решать за меня? – хмуро спрашивает Кира. – Это я умираю, – пожимаю плечами. Господи, скорее бы доехать. Закинусь сразу двумя таблетками. Нельзя, но плевать. Это слишком больно. Во всех смыслах. Нужно было звонить отцу. А лучше – в «скорую». – Мы друзья в любом случае, – после паузы говорит Кира. – Даже если... – Я хотела убить ее, – говорю зачем-то. – Что? – растерянно переспрашивает Кира. – Девушку, с которой ты целовалась в баре, – уточняю. – Я ненавидела ее. – Ника... – старшая сглатывает, – зачем ты так? «А ты?», – хочется мне спросить. Но вместо этого я спрашиваю: – Ты ее любишь или снова используешь? Кира не отвечает. А я вижу, как напрягаются желваки на ее скулах. Ну, да, запретный вопрос. Больше мы не говорим до самого подъезда. Кира паркуется на чужом свободном месте вдоль газона, вытаскивает меня из машины и тащит к дому. На ступенях меня снова выворачивает. Девушка терпеливо ждет, пока я откашляюсь и отплююсь. И только когда все заканчивается, я вдруг понимаю, что она гладит меня по спине. – Пошли, – хриплю. Кира молча тащит меня дальше. Лифт ждать не приходится, он сразу раскрывает перед нами двери. Из зеркала на стене на меня смотрит чучело с измазанным кровавой блевотиной ртом. Черт, я паршиво выгляжу... Машинально вытираю губы. – Это очень больно? – вдруг спрашивает Кира, тоже глядя на мое отражение. – Только если пропущу прием таблеток, – шутливым тон не получается. Двери раскрываются, выпуская нас на лестничную клетку. Выцарапываю из кармана ключи, нахожу нужный, подношу к замку, но связка выскальзывает из пальцев, падает на пол. Старшая наклоняется, поднимает их и открывает дверь сама. Не снимая кроссовок, бросаюсь к ванной. Нашариваю на полке упаковку, трясущимися пальцами пытаюсь сковырнуть крышку. – Сука! – чертова крышка никак не хочет поддаваться. – Ну же! – Дай сюда, – Кира забирает упаковку у меня из рук и через пару секунд возвращает ее уже открытой. Вытряхиваю на ладонь две таблетки и сразу же закидываю в рот. Тяжело сглатываю, сползаю по стене на пол и закрываю глаза. Сейчас должно подействовать. Судя по звукам, Кира снимает ветровку. Решила остаться? – Решила остаться? – повторяю вслух. – Не оставлять же тебя одной, – голос Киры вдруг оказывается совсем рядом. Приоткрываю один глаз и понимаю, что старшая сидит напротив на корточках. Она останется. Со мной. Мне становится хорошо. По телу расползается блаженная истома. Боль отступает. – Ки-раа... – тяну. – Что, мелочь? – она стаскивает с меня куртку. – Я люблю тебя, – шепот получается каким-то... интимным. Мы обе вздрагиваем. Кира молча откладывает мою куртку в сторону и снимает с меня кроссовки. Потом толстовку. Джинсы. Я наблюдаю за всем этим словно со стороны. – Встань, – девушка сам поднимает меня на ноги, сдергивает с меня трусы и заставляет залезть в ванну. Включает душ, пробует воду пальцами, прежде чем направить его на меня. И это так до боли привычно... Словно я вернулась в прошлое. Словно она сейчас тоже разденется, залезет в ванну и обнимет меня со спины, а я запрокину голову назад, подставляя губы под поцелуй. Боже... Вместо всего этого Кира просто помогает мне смыть грязь, периодически придерживая меня за локоть. Чертовы таблетки. – Дай полотенце, – прошу неловко. Девушка молча выключает воду и подает мне полотенце. Вытираюсь, обматываю его вокруг себя и вылезаю из ванны. – Иди в постель, – говорит Кира. – Я уберу тут все. Молча киваю и плетусь в комнату. Падаю на разворошенную постель и замираю. Из ванной доносится сначала шум воды, потом начинает работать стиральная машина. Надо же, какая забота. Кира возвращается через минут десять. – На, – протягивает мне трусы – те, что висели в сушилке. Натягиваю их, выпутываюсь из полотенца. Кира молча на это смотрит, стоя рядом с постелью. Черт... – Ложись? – прошу ее. – Ладно, – она снимает толстовку, кладет на стул и ложится на край кровати лицом ко мне. Так, что между нами оказывается сантиметров двадцать. Ну, да... – Я не заразная, – скрыть обиду не получается. – Я знаю, Ник, – в голосе Киры столько боли, что я вздрагиваю. Я унижусь до того, чтобы просить? – Пожалуйста, – мой шепот больше похож на хрип. – Пожалуйста... – Ника... – и я знаю, что Кира сейчас до боли стискивает кулаки. – Ну, хотя бы просто обними меня! – голос у меня срывается. И я со стыдом чувствую, как в глазах становится мокро. – Черт, мелкая... – Кира резко подается ко мне и прижимает так крепко, что едва не всхлипываю. Обхватываю ее за шею, прижимаюсь сама, пряча лицо на ее плече. – Мне осталось меньше, чем полгода, – выдыхаю. – Кир... Ты говорила, у нас вместе нет будущего. Это правда. Но я... Если бы... – слезы буквально душат, я едва выговариваю эти режущие болью слова. – Какая теперь разница? Это все равно закончится, когда я умру. Я просто... Я хотела сказать... – Я знаю, – глухо отзывается девушка. И я… Я резко, не давая ни себе, ни ей времени на принятие решения, прижимаюсь к ее губам. На секунду мы обе замираем, а потом Кира целует меня уже сама. Меня трясет. Слезы бесконтрольно катятся по щекам, из-за них поцелуй получается мокрым и соленым. – Что же ты делаешь, мелкая, – это Кира шепчет в мои губы. – Я не могу одна, – шепчу умоляюще. – Думала, что смогу, но не смогла. Тебе недолго придется... – Не надо, – старшая принимается стирать большим пальцем слезы с моих щек. – Ну, все, тише, Никуль. Тише. От этих ее слов мне становится только паршивее. От того, чтобы позорно разреветься в голос, меня удерживают только остатки самолюбия. Кира осторожно опускает ладонь на середину моей груди, гладит, едва касаясь. А я вдруг думаю, что именно там, рядом с сердцем, под моими ребрами спряталась моя смерть. В самом, казалось бы, надежном месте. Может, эту гниль и распространило мое сердце? Может, это мое наказание? Не зря же... – Посмотри на меня, – вдруг просит Кира. Послушно поднимаю глаза, встречаемся взглядами. – Я тебя больше не оставлю, Ник, – Кира гладит меня по голове. – Обещаю. Я буду тут каждый день, а теперь спи. Ладно? – Ладно, – невольно улыбаюсь. Привычно поворачиваюсь спиной, прижимаюсь к девушке всем телом и, закрыв глаза, чувствую, как она целует меня в затылок.