Натура

«Я хочу написать твой портрет». Панталоне изумленно поднимает бровь. Слова пронеслись столь резко и неожиданно, а Доктор всего лишь поймал его в коридоре после собрания. Мужчина остановился, с минуты, кажется, обдумывал, пробовал на вкус, предложение. «Не смотри на меня так, Банкир, я вижу в тебе идеальную натуру», — Дотторе хмыкнул, оглядывая идеал: гладкая белая кожа с легким румянцем, тонкая шея с выступающими ключицами, худой подбородок и, конечно, лиловые глаза полные любопытства. «Хорошо, Доктор, я зайду к вам завтра ближе к восьми вечера», — и плавно, точно чёрный лебедь, Панталоне ушёл, оставляя за собой лишь еле уловимый запах парфюма. Учёному оставалось смотреть вслед на уплывающий силуэт, да вдыхать полной грудью ласкающий аромат, знакомый и желанный. С точностью до минуты раздался стук в дверь и, подпрыгнув со стула, учёный впустил банкира в свою огромную лабораторию. Каблуки раздались эхом по полу, напевали ритм шагов. Невообразимо пусто для этого помещения: даже срезы не бегали туда-сюда с реагентами или кучей папок. А в дальнем углу, что не видно на входе, оказался мольберт, да стул с бумагами, набросками Дотторе, на которых присутствовал и Регратор. Доктор любил в тайне зарисовывать погруженного в работу банкира. Последний стянул шубу, укладывая её на один из столов, потянулся, чтобы размять конечности после рабочего дня. Алые глаза, на этот раз не скрытые под маской, незаметно скользнули по талии. «Вообще-то, Лоне, — голос тихий, хриплый, что мурашки побежали по телу, пытались заворожить гостя, — я бы хотел зарисовать обнажённую натуру». Лиловые глаза — яркие вспышки, засверкали, взорвались интересом и удивлением. Банкир закусил губу, и, о Царица, этот розовый румянец точно стал ярче. Доктор указал ему на ширму подле мольберта, протянул простынь, жестом говоря «но ты можешь прикрыть тело ей», а взглядом умолял не прикрывать и не скрывать ничего. Мужчина помедлил, но не стал возражать. И следующие длинные минуты Доктор слышал лязг ремня, шуршание тканей, да изредка дыхание банкира. Он нервно стучал пальцами, качался на стуле. Предвкушение разъедало изнутри, столь голодное и любопытное. И Панталоне появился так же изящно, как обычно. Простынь легла на его тело, обволакивая как древнегреческих богов и богинь, Дотторе готов клясться, что Регратор достоин стоять с ними в одном ряду. Все мышцы и участки невозможно было прикрыть: тонкие пальцы наконец были освобождены, а красные следы на запястьях, пережитки прошлого, выделялись на коже, спина была почти полностью открыта, показывая на обозрение сеть линий, таких же старых ран. «Доверяет», — с довольством думает Доктор, чувствуя как тепло разливается в животе, а потом внутренности скручивает, стоит ему поймать азартный взгляд или пройтись дальше по коже, например, разглядеть мышцы груди и рук. Первые минуты они стоят в тишине, но стоит лишь времени скоротечно продвинуться, как они уже вполголоса обсуждают искусство, таланты и тайное хобби учёного, обмениваются комплиментами в жарком сражении, хотят бы смутить другого, переходят на совсем неприкрытый флирт. «Панталоне, разве я мог устоять перед твоей красотой и не запечатлеть навечно? Хотя лучше бы я закрыл твоё тело в сосуде с формалином, чтобы любоваться, пока работаю. Но эскизы — не столь плохая альтернатива», — он закуривает дешёвую сигарету, конечно, убеждается, что рядом нет химикатов, что могли бы воспламениться. А банкир улыбается, опасно и хищно, впивается глазами в человека напротив. «Вы, мой дорогой, говорите грязные вещи столь чарующим голосом, что вся моя нравственность сгнивает сильнее прежнего, — он позировал, иногда покачивая головой или руками, чтобы те не затекли. — От вас так сложно оторвать внимание, боюсь, вы поглощаете меня всё сильнее», — увлечённый процессом безумец, чиркая грифелем по бумаге, усмехается. Всё внутри (а может и снаружи, на его лице) горит. «Но ты так и не дал мне шанса запечатлеть тебя во всей красе», — и поднимая глаза, доктор видит, как нежные пальцы медленно развязывают узел ткани. Голубые брови своевольно лезут наверх, пока Панталоне с улыбкой постепенно расправляет простынь. Даёт взглянуть на каждую частичку тела: ключицы, мускулатуру груди и живота, везде кожа столь бледна, словно он был фарфоровый. И в предвкушении, не сдерживая улыбки, Дотторе ждёт, когда «одежда» Панталоне уберётся полностью. Простынь падает на пол, а Регратор сладко потягивается, запрокинув руки вверх — кот не иначе — прикрывает глаза, наслаждаясь пожирающим взглядом. Доктор откровенно пялится, даже не скрывает, словно мужчина перед ним находится под микроскопом и требуется в скрупулёзном изучении. Дым от сигареты расплывается по комнате, а огонёк медленно гаснет. «Ты божественен», — слетает с сухих губ перед тем, как Дотторе пружиной вскакивает с места и впивается в нежную кожу поцелуями.