Кровавая дань Джека

      И остался он неприкаянным, и гнали его отовсюду, и не было ему места нигде: ни на земле, ни в аду, ни в раю.

      Осень всегда тревожила его, но особый, безотчётный страх сжимал в своих тисках именно в октябре. Предчувствие чего-то непонятного, волнительного сковывало душу, требуя выхода, отчего он не находил себе места. На душе скребли кошки, яростно мяукая и шипя, разнося под своими когтями всё живое.       В такое время хотелось оставаться одному в четырёх стенах, пытаясь разгадать головоломку. Понять свои желания. И не подпускать к себе никого.                               Октябрь-месяц давил на него всей своей тяжестью: даже несмотря на то, что иногда выпадал погожий денёк, холод всё равно не отпускал, продолжая заполнять иголками все его внутренности.                     Казалось бы, конец месяца должен дарить освобождение, но День Всех Святых только приближал апогей, клеймя своим то ли даром, то ли проклятием. Однако все атрибуты мистическо-языческого праздника внушали страх, приводили в трепет, вгоняли в дрожь, отравляя нутро, но одновременно что-то искушало, обольстительно шептало, завлекая в паутину. Это было похоже на нелогичные действия героев ужастиков, которые, вопреки логике и здравому смыслу, поддавались любопытству, находя конец своей жизни.             Особое место среди паутины, свечей, сладостей и прочей соответствующей мишуры принадлежало светильнику Джека, устрашающие рожицы которого дарили какой-то безотчётный ужас. Свет свечей дрожал, как бы намекая на зловещую, недружескую атмосферу, в которой таилось нечто пугающее, рисуемое воображением.                     Из раза в раз осень на протяжение месяца не отпускала его, сводя с ума. Он точно знал, что так будет и в этот раз. Однако и в этот раз не сможет помешать: он не нашёл противоядия или ритуала, а все колдомедики (да и магловские врачи, к которым обратился от безысходности, тоже) в один голос твердили, что с ним всё в порядке. Устав от выводов врачей, мужчина решил просто переживать это период, пытаясь отыскать причины и придумать выход из этой непростой ситуации. Из раза в раз. По кругу. Он бился, пытаясь понять природу образов, пытаясь осознать явь это или сон…       Из раза в раз не понимал до конца, было ли это игрой разума и воображения, что устраивали каждый раз пари, пытаясь перетянуть на свою сторону, или же путешествием во времени, происходившем наяву.             Однако картинки в его голове то перемешивались, миксуя кроваво-сладкие, а оттого и соблазнительные коктейли, то выстраивались в чёткую шеренгу, намекая о природе своего происхождения. Впрочем, даже их последовательность забывалась на следующее утро, стоило встать с утра пораньше. Голова трещала в такие моменты, будто бы он провёл вчерашнюю ночь в обнимку не с одной бутылкой коллекционного, выдержанного не одно столетие огневиски. Руки тряслись как у старика, а глаза краснели, словно он не спал всю ночь.              Из раза в раз, пытаясь сложить смутные осколки, натыкался на размытые силуэты. В его памяти усердно подменяли друг друга кости и очертания карт, беспорядочные образы какого-то мужчины и алые глаза, горящие злобой и искушением, сплетающиеся в водовороте. Но чаще всего чем-то эфемерным — нечто вроде призрака — появлялось миловидное личико с огромными глазами, в уголках которых копился то ли жгучий кипяток крови, то ли хрустальная вода слёз. Дымка кудрявых волос иногда заставляла задавать вопросы самому себе, а смутно очерченные контуры рук холодили не только душу, но и разум: буквально по локоть в крови, они своим кровавым видом то ли дразнили, то ли пугали.              Он вздохнул. Сейчас стоило укрыться в самом надёжном месте: уже завтра с наступлением черноты он снова упадёт в пучину тревоги и соблазна, а желтоватый диск луны вкупе со звёздами-бриллиантами станут невольными свидетелями его состояния, но вряд ли они расскажут кому?

***

      …Спутанные волосы могли бы сливаться с землёй, если бы не кроваво-вишнёвый оттенок, который подчеркивал белизну и мертвенность кожи. Лицо застыло не в агонии, нет: на нём красовалась маска — а маска ли? — какого-то спокойствия, несмотря на то, что глаза хоть и потеряли ту самую жизненную искру, но всё равно продолжали смотреть в удивлении. Она выглядела сущим ангелом, если бы не приоткрытый ротик и слишком расслабленная поза. Девушка больше не брыкалась, не отталкивала его, оставаясь в захвате объятий, и это было странно, пока он не обратил внимание на кольцо своих рук, вымазанных в этой же кровавой вишне. Вглядываясь в девичье лицо, он пытался его узнать, но не мог — только чувствовал где-то, как-то на подсознании невидимую нить, похожую на леску и связывающую с ней. Оглянулся, пытаясь отыскать хоть что-то, хоть кого-то, кто мог бы помочь, но был лишь окружён одиночеством, и только сиротливо лежащие вокруг тыквы были свидетелями этого безумия.       …И снова его взгляд наткнулся на репы и тыквы, что кучей были сложены возле двери, пока он оглядывал окружающую обстановку. Какая-то захолустная дыра. Скрученные слои воздуха показывали топорно изготовленный, неотёсанный и тускло освещённый огарком свечи стол с парой таких же скамеек. И взгляд выцепил знакомую карточную колоду. Он снова видел ту парочку: мужчину с лукавой улыбкой, чьи глаза были полны жадного блеска, и его пьяного собеседника-игрока. История повторялась. Повторялась не раз. И служанка с огненными волосами — настолько яркого цвета, что напоминали тыковку, — раз за разом приносила им выпивку. Он бы, может, и не обратил внимание на неё, как это было до этого, когда разглядывал этих двоих, силясь понять, почему мурашки возникают от одного взгляда на эту парочку, если бы не одно но. Что-то подсказывало: он её знает, он уже где-то её видел. Не саму внешность, нет. Это смутное чувство было соткано из девичьей улыбки, из походки и манеры говорить, из жестов… Но чуть позже румяное и пышущее здоровьем лицо сменилось бледной восковой маской.       …Теперь он видел пышную крону и хрупкий ствол яблоневого дерева, усыпанного множеством плодов, которое словно насмехалось над ним: яблоки находились слишком высоко. Сад был почти пуст. Кроме этих яблок и нескольких корнеплодов вроде картофеля и тыквы, однако сейчас ему нужны именно эти яблоки. Что-то манило его туда, заставляя чуть ли не протягивать руки, словно эта яблоня была избавлением. Чуть позже снова увидел какую-то странную парочку, показавшуюся смутно знакомой. Однако, как и прежде, никто будто и не видел его, словно он находился в Омуте памяти. Перед глазами внезапно возник крест, высеченный на коре дерева, почти казавшейся кожей…             Чувство дежавю не покидало его и тогда, когда перед глазами снова вспыхнула картинка, подкинувшая образ девушки с короткими густыми волосами, что контрастным пятном выделялся на покрытой инеем земле, и только кожа её могла поспорить с белизной снега. Ресницы не трепетали, а взгляд глаз исчез за веками, даря призрачное умиротворение. Рассматривая девушку, он опустил взгляд ниже и заметил косой крест на предплечье, высеченный аккуратными, но рваными линиями. Какой-то красный предмет в руке привлёк внимание. Яблоко, сочное и крупное, насыщенного красного цвета — настолько яркого, что казалось ядовитым…              Стоило моргнуть, как его окутала чернота. А появившиеся красные глаза лукаво сощурились, вызывая мурашки по телу.              — Ступай туда, откуда пришёл, — произнёс ехидно голос, и он подумал, что это было сказано ему, пока не услышал просьбу из чужих губ.              — Обратный путь тёмен и холоден. Дай мне что-то, что осветит дорогу.             Маленький уголёк, чьё пламя с дрожью извивалось и боролось с ветром, неуверенно осветило небольшое пространство, выхватив из него силуэт ещё одного человека. Он бережно забрал уголёк, охраняя его свет, помещая внутрь репы, непонятно откуда взявшейся. И только этот человек собрался уходить, как вдруг обернулся, являя своё лицо. То самое лицо. Не в силах сопротивляться немым свидетелем последовал за ним.              И стал его невольным спутником, чуть ли не верным другом в скитаниях. И не было конца их скитаниям. И только уголёк, покоящийся уже в тыкве, напоминал не только о красных глазах, но и о девушках, чьи лики были разными, но тем не менее складывались в единый пазл… И было в этом угольке что-то, что отражало суть каждого из них. Один для всех, но всполохи которого отражали частичку каждого.             И душа его, будто расколотая тёмной магией убийств, словно жившая в каждой этой картинке, продолжила показывать различные образы как свои осколки, пугая и наводя жуть.             

      ***

      Открытая створка окна дарила ночной свежий воздух. Девушка же стояла, не отрывая взгляда от точки, которая практически мгновенно слилась с темнотой. Она устало прикрыла глаза, сжимая кусочек пергамента, где изысканным почерком была написана пара строчек.

«Ему снова стало хуже. Доступ будет обеспечен. Безопасность — тоже.      

М».      

      Гермиона задумалась. Она готовилась к этому весь сентябрь, но тем не менее это подкосило. Это подкашивало из раза в раз. Как бы она не старалась, не могла подготовиться. Снова и снова канун Дня Всех Святых окунал её в пучину страданий, из-за чего она загибалась, словно снова переживала непростительное. Девушка устала чувствовать эту боль, из раза в раз справляться с беспомощностью. Она не могла помочь. Её знаний не хватало, хотя Гермиона облазила практически все библиотеки мира.       Она потёрла переносицу пальцами, вспоминая, как это началось. Как сначала ей снились непонятные сны на грани легенд или фантастики. Грейнджер даже не помнила, когда это началось. Как потом его мать, наплевав на этикет и своё происхождение, пришла к ней под покровом ночи. И хоть тогда её глаза были сухи, но их краснота говорила за себя. И всё же взяла себя в руки и с достоинством рассказала об одной, как она выразилась, щекотливой ситуации. Гермиона пребывала в шоковом состоянии. Ещё бы! Когда вываливают на голову как снег всю подноготную о некоем гипотетическом проклятии, то явно ничего другого не ожидается. А потом возник закономерный вопрос. Почему? Почему миссис Малфой обратилась к ней? И почему она, Гермиона Грейнджер, должна согласиться? И если на первый вопрос ещё как-то ответить, то второй повис в тишине риторическим вопросом, оседая напряжением на стенках фарфоровых чашек.       Каждая задумалась о своём, и Гермиона ощутила нечто невесомое, интуитивное, родное, что тянуло не отказать в помощи. Она наклонила голову, словно взвешивая все аргументы, и подняла глаза на свою гостью. Потухший уставший взгляд стал последним доводом, и тогда Грейнджер согласилась.       Девушка вырвалась из плена воспоминаний, открывая глаза и захлопывая окно.       Её ждут.       Гермиона появилась перед поместьем, и причудливо выкованные ворота гостеприимно — если так можно сказать — распахнулись. Она прошла уже по знакомому маршруту, очутившись перед приоткрытыми дверьми самого особняка, и, задержав дыхание, схватилась за ручку, открывая бесшумную дверь. Всё как всегда. Её снова встретили супруги Малфой. И если Люциус учтиво кивнул, то Нарцисса снова была более благосклонна. Впрочем, как и всегда.       Два пролёта по главной лестнице, ещё двадцать мраморных или каменных — Гермиона не знала — ступенек, поворот направо до конца — и вот она с Нарциссой у дверей этой комнаты. Если её, конечно, можно так назвать.       Нарцисса сглотнула и сжала руки Гермионы в нервном жесте. Только миссис Малфой хотела что-то сказать, как гостья в ответ сжала, как бы говоря о том, что помнит. Нарцисса сухо кивнула, напоследок бросив почти умоляющий взгляд и вызвав домовика. Гермиона осталась одна и постаралась собраться с духом. Она протянула руку эльфу, отдавая свою палочку, своё орудие и оружие, и тот мгновенно перенёс её по другую сторону двери.       Всё как обычно.              Разгромленная комната в сумраке каминного света казалась нереальной, сказочной, фантасмагорической. Сначала она приходила в ужас, видя перед собой такую картину. Сломанная мебель, перевёрнутая вверх дном, осколки дерева и стекла, которыми был покрыт пол, словно вместо какого-нибудь редкого и обязательно дорогого ковра. Сдёрнутые шторы, что были призваны обеспечить покой и отсутствие света. Покрытые сукровицей костяшки его рук, кровь на которых местами уже запеклась. Всё это вызывало холод в её душе, но теперь ей было просто жаль. Совместное времяпрепровождение в девичьих объятиях — это всё, чем она могла ему помочь. Что могла предложить. По необъяснимой причине рядом с ней он успокаивался. Чем было это продиктовано, она не понимала. Но, каждый раз входя сюда, вспоминала их первую встречу.       Он уже был в таком состоянии, более уязвлённый, чем обычно, не понимающий и не разграничивающий бред и реальность. Девушка чуть не попала под раздачу, и только палочка спасла тогда. Её палочка, естественно, и её реакция. Уже позже Нарцисса сказала, что под воздействием магии ему становилось только хуже, но даже тогда не кинулась в неё обвинениями.       Она снова посмотрела на него, свернувшегося в позу зародыша. Эта беззащитная поза всегда била по-больному. Тяжело было осознавать, что это он, Драко Малфой, лежит сейчас такой безоружный, такой хрупкий и скулит как побитая псина, то ли зовя кого-то, то от прося исчезнуть. Буквально моля.       Кто бы мог подумать, что так откликнутся гены чистокровных? Одна неудачная комбинация с рецессивным геном — и вот ты уже носитель родового проклятия: небольшая и уже разбавленная капля крови вейлы одной из прародительниц вступила во взаимодействие с накопленной защитной родовой магией. И вот ты уже не просто мальчик-маг, но почти безумец, чьё состояние — и физическое, и душевное — ухудшалось с возрастом.       Она снова вспомнила, как не вылезала из библиотек, в том числе и находящейся здесь, но мало чего нашла. Единственное, что узнала, так это то, что Драко, похоже, питал к ней какие-то чувства, поэтому и затихал в её присутствии. Была ли это симпатия, влюблённость или любовь, она не имела понятия, но была уверена в положительной стороне этих чувств. Разве может человек почти сразу успокаиваться в присутствии другого, если бы ненавидел? Нет, конечно, нет. Ну, или только в том случае, если эта ненависть доходила до оцепенения. Но хотелось верить в иное.       Гермиона подошла и, опустившись на корточки, протянула руку, едва касаясь его тела. Почти мгновенно дрожь отпустила его и он успокоился.             — Драко… Драко, всё хорошо… Всё обязательно будет хорошо… — почти шёпотом проговорила она, ощущая, как эхо слов рвёт её нутро.       Малфой принял сидячее положение, взяв её руку в свою и потянув на себя, дабы девушка оказалась в его объятиях. Девичий шёпот на время отрезвил от бесконечных прогулок, и он даже улыбнулся — открыто, нормально. А потом уставился невидящим взглядом, словно снова отключился: его вдруг пронзило осознание бессмысленности и беспочвенности этой борьбы. У него не получится: он слишком слаб. У него не получится выиграть эту игру и посмеяться над своей судьбой. Остаётся только принять. Единственный выход — это закончить свои мучения, их мучения. Но это — страшно. Очень страшно. Он заберёт её с собой — она будет его светом, его угольком, дарящим безопасность и тепло. Точно. Да, Драко сделает так. Осталась только малость…             — Лжёшь! — резко ответил он. Ответ прозвучал хлёстко, словно полоснули розгами по воздуху. Словно пощёчина. Словно выстрел на дуэли.       Она попыталась выпутаться из его рук, но была прижата ещё сильнее в мужских объятиях. Гермиона смотрела в его глаза, не замечая, как блеснул крупный осколок в бледной руке. Девушка не видела, как он сильнее сжал осколок, из-за чего капельки вязкой крови потекли про прозрачной поверхности под силой притяжения. Она продолжала смотреть в глаза, когда почувствовала боль в правом боку, и только дёрнулась, но была ещё крепче прижата к его торсу.       — Никогда ничего не будет хорошо… — прошептал он в полураскрытые девичьи губы, воруя первый — и единственный — поцелуй. Омытый слезами. Их слезами.       Драко притянул её голову к своей груди, прижимая, и стал покачиваться, словно баюкая, а пламя, скрытое в угольках камина, застыло в уже безжизненном взгляде Гермионы.       Последнее, что увидел он, — это образ тыквы с вырезанной маской, что ухмылялась в огненном занавесе.       

      ***      

      — Дорогая, может, не стоит? Его не вернёшь.              — Ты себя слышишь? Ты действительно ничего не понимаешь? — спросила светловолосая женщина, сотрясая какой-то книжонкой, а вопрос остался без ответа, окрашивая воздух в комнате риторическим налётом. — Так надо… нам надо попробовать. Или ты хочешь, чтобы его душа продолжила скитаться, не находя пристанища?       — Да… наверно, ты права. Давай попробуем, милая.

***

И освободился он, и нашёл пристанище в ней,

но только уголёк он потерял,

обрекая душу её на вечные скитания.