Часть моего характера

Кардиган небрежно брошен на стул, а я, свесив руку, пытаюсь сделать так, чтобы она не затекала так сильно, при этом оставив её в том же положении. Занятие это не из лёгких, но небесполезным это его не делает, поэтому я без промедлений возвращаю руку обратно на кровать и переворачиваюсь набок. Толя сегодня записывает свой стенд-ап, а я кисну дома. Он не обидится, ещё бы он обиделся… но хотелось быть рядом, просто для себя. Потому что душа у меня неприятно тонкая, такую нужно прятать, лишь бы никто не задел, но Толя говорит, что это часть моего характера. А ещё: что он меня даже понимает, иногда нужно открываться другим людям. Я стараюсь открыться Толе. Он смотрит своим каменным взглядом, пробирающим до костей, смотреть в глаза невозможно, хотелось убежать. Но Толя тоже старается, поэтому чаще отводит взгляд и улыбается. Пытается себя перестроить. Не могу одобрить это, но нет никакого желания терять чувство безопасности. Неприятная дрожь проходит по телу, не вспоминать бы сегодняшний день, не вспоминать бы и завтрашний. Когда-нибудь обязательно станет лучше, но, наверное, не сейчас. Толя, он как батя, носит олимпийки, не обычные, дешёвые, а тёплые и тяжёлые, такие, которые обычно достаются в наследство. Он молчит долго, но когда говорит, всегда именно то, что надо. Это не дэдди-ишьюс, нет стремления заменить отца и вдохнуть запах крепкого потного плеча. Хотя, возможно, я не понимаю суть дэдди-ишьюс. Глаза побаливают от вечной темноты, а из-за туч выглядывает Луна, тусклым светом поджигает соседние звёзды, но томный смог закрывает их всех, поэтому ничего не видно, а небо становится с оранжевым оттенком, словно речная грязь, которая годами собиралась от сточного завода. Противно. Сбежать бы отсюда куда-нибудь. Куда-нибудь, где меня обнимет вечный апрель, где я буду наблюдать за розовыми закатами, где Толя снимет тёплую олимпийку. Но кровать под позвоночником твёрдая, матрац некачественный, а глаза смотрят в пустоту, там лучше, там легче. Веки не закрываются совсем, словно кто-то насильно их разлепляет, чтобы ни в коем случае не уснуть, а лучше бы уже провалиться в глубины собственного мозга, там можно найти гораздо больше интересного, чем в одинокой тоскливой комнате. В мыслях о сне я никак не мог задремать. Усталость накатывает, но сонливость не разделяет. Потому что нельзя. Потому что один. Скоро приедет Толя, потрёт красные глаза и окончательно закроет жалюзи, ложась рядом. Тогда будет можно, сейчас — нет. Вдохнуть бы полную грудь чистого воздуха, открыть окно нараспашку и задохнуться. Но Толя скоро придёт, умирать рано тоже. Руки подрагивают, видимо, уже нервный тик начался с этим бесконечным потоком Толи в моей жизни. Он везде, но не дома. И это даже не ревность, лишь осознание тоскливой и глупой любви, которую лучше бы закинуть куда-то на дно ящика непроработанных травм. Потому что любовь не безответная, просто раненная, иссыхающая от своего изобилия. Толя пришёл к двенадцати. Не слишком поздно, но я уже не мог держать глаза открытыми. Он лёг рядом, не начал обнимать, будить, просто завалился спать. Наутро кардиган уже висел на вешалке в шкафу, жалюзи отведены в сторону, открывая вид на серый дворик, а от кухни веяло прохладой. Я тяжело разлепил веки, чувствуя, как придавливает меня одеяло. Я недовольно промычал, но всё же встал. Лучше бы не просыпался. Стопы, только-только согревшиеся тёплой постелью, опустились на холодный паркет, я невольно обнял себя за плечи. Дошёл до кухни, чувствуя, как температура понижается с каждой секундой. Толя стоит на балконе, курит. Смотрит на посветлевшее неожиданно небо. Солнце слепит ему в глаза, выжигает сигарету быстрее, чем обычно. Я не могу сдержать улыбки, люблю его, наверное. Не хочу любить, но не могу этого не делать. Искренняя улыбка становится ценнее, когда её видит только один человек. Только Толя, и он улыбается в ответ.