Почти не больно

      — Когда в наш мир придёт зима — что будешь делать?       — Я просто не смогу уснуть.

***

      И снова вечер, и снова вместе. Повторяющиеся ноты, рвущий душу на части лейтмотив.       За окном мягко и плавно, — почти торжественно, — летит лёгкий, совсем ещё юный снег; такой — почти как в январе, но только это уже совсем иное, новое время года. С горьким привкусом сакрального. Воздух прошит глубокой печальной синевой и, кажется, в эти минуты мир совсем забывает, что такое солнце.       В их такой же, как и воздух, синей в вечерних сумерках комнате тихо, только слышно тиканье часов да потрескивание дров в камине, да громкое дыхание Сильвера.       Они близко — мучительно, ближе некуда. Однако молчать друг с другом, а не говорить, им намного проще.       Да, из них двоих говорит в основном Джон — горячо, сердечно, с надрывом. Александр глядит холодно, почти сурово, внутренне улыбается, внешне чуть кривит губы. Он хороший слушатель, и Сильвер знает это, как никто другой, однако Смоллетт не был бы до конца Смоллеттом, если бы слушал созерцая, а не поглощая. Они всегда пили друг друга до дна, проникали вглубь души, жгли и топили — кто как умел.       И всё повторится.       Смешно, но в детстве Смоллетт был мечтательным и, если верить слухам, довольно набожным, однако жизнь распорядилась так, что его путь — это война с привкусом морской соли (увы или к счастью?). Сильвер же был сорванцом, и ему всё никак не хватало этого мира, этого света, этой жизни; ему хотелось многого-многого, хотелось как можно больше, хотелось нового-нового. Как прыгнуть в небо и потонуть в его выси. Нет, не мечтательность — безудержная бравада, что с годами привела его к образу пресыщенного, но ненасытного хищника.       Но и Сильвер не был бы Сильвером, потеряй рассудок.       «Родился в рубашке» по отношению к нему — «родился уже с зачатками недюжинной мудрости», но Смоллетт бы всенепременно вставил: «Да, вы правы, но таков он лишь на фоне дураков-матросов». И всё же, мало кто всерьёз бы отрицал мудрость Долговязого Джона, потому, как подтверждение, и хищничество с возрастом стало угасать. Однако большую и безумно важную часть себя Сильвер всё-таки успел потерять. Цена жестокости высока. Иногда даже слишком. Слишком ли?       «Да, кто-то здесь точно когда-то был жив», — часто мысленно проговаривал Александр, глядя на него. Так и было. Но к моменту их встречи на Испаньоле в крепком теле бывалого пирата жил только призрак. Им владели либо пустота, либо сумасшествие — зависело от того, что Сильвер больше себе позволял.       И их временами совместная — и одинаково проклятая по мнению каждой из сторон, — жизнь стала... нет, быть может, и не откровенно тяжёлой, но точно нелёгкой. Вновь встретившись спустя, — по ощущениям каждого, — вечность, они словно очнулись, пробудились ото сна, вдруг осознав, как всё болезненно изменилось. Они были как преломлённые отражения в неправильных битых зеркалах — изначально противоположности друг друга, а с течением лет, похоже, и противоположностями себя прежних. Разница была лишь в том, что одному удалось сохранить в себе человека, а другой не только проиграл эту битву, но оказался неспособен даже решить для самого себя, приемлемо ли оно вышло для него или губительно.       Так и продолжили существовать — потянулись друг к другу по инерции, механически, отлично зная, что будущего — не столько здорового и с проблесками света, но вообще будущего, — у них не случится. Грелись и ранились друг о друга. Вместе ломаться и рушиться не столь страшно. И иногда почти не больно.       И снова вечер, и снова вместе, снова мучительно близко, снова безмолвно.       Всё повторится, повторится, повторится.       Сильвер же часто заводил монологи. Смоллетт поначалу терялся, но поднаторел, привык. Нет, Долговязый Джон всегда был человек-книга, и не заслушаться его было невероятно сложно, однако душа его была неимоверно тяжела. В основном, от пролитой чужой крови, и, в особенности, для Александра. Монологи наедине с капитаном были особенные — всегда как исповедь. Сильвер распалялся, говорил обо всём и ни о чём, и так отчаянно, так надрывно — будто хотел с мясом вырвать из своего существа что-то лишнее — почти редуцированное, на его взгляд, — но не мог и испытывал от этого острую боль.       Слёзы. Смоллетту пришлось привыкнуть и к его слезам.       Их не было много — выдавали лишь покрасневшие, влажно поблёскивающие глаза. Сильвер плакал, и в основном из-за того, что в те минуты его душа — да и что ж там ещё осталось-то? — держалась только на его витиеватых монологах и покидала тело вместе с последними словами.       Так повторялось без конца.       Так есть и в этот раз.       Темнота, тишина, снег за окном. Они лежат, всё так же мучительно близко. Александр давно привык к тому, каково это — когда Джон на эмоциях крепко прижимает его к себе и всё говорит, говорит, говорит; и завалиться вместе с ним то на пол, то в постель — ничуть не страшно.       Очередной монолог опустошает обоих. Сильвер глядит в никуда — сквозь потолок, крышу, небо, и каскад мыслей уносит вдаль — всё про то, что зима, что холода, что снова всё станет белым-бело, что холод и вечный полумрак сожрут их обоих столь внезапно, что никакие огни б и не спасли; и так это всё давит, душит и раздирает, даже курить ничуть не хочется, да и трубка давно спикировала в дальний угол, а табак ядовитым снегом припорошил пол и смятое бельё.       Александр обдумывает слова Джона, лёжа у него на груди. Что-то о болезненной привязанности, одержимости, о том, что одному из них — не важно, кому, когда и как, а, главное, что не обоим, — точно не пережить их разрушительный союз, о том, что спасение его — Сильвера, — шеи от петли было всё-таки ошибочно, нелепо, откровенно смешно.       Нет... это уже было. Всё повторяется, раз за разом всё повторяется.       Смоллетт старательно толкает себя к чему-то долгожданно-рациональному в их напрочь безумном мирке, но мысли упорно заглушаются сердцебиением Сильвера. И Смоллетт слушает приглушённый шум чужого сердца, позволяя шестерням в своей голове крутиться лишь в коротких паузах между частыми ударами.       «И будет ещё всё тепло, и будет славно, и мы отправимся на континент, и дальше, дальше, дальше... И вновь моря украдут наши души, и солнце сызнова примется нещадно целовать лица, а ветер — трепать волосы. Много мы встретим людей, много увидим неизведанных земель, небывало-изумрудных лесов, диковинных зверей на птиц, и небо в тех краях будет чище и глубже — синее-синее, и позолота солнца в нём жарче. Всё будет, — слышишь? — всё ещё будет, но пока...»       Смоллетт так и засыпает на груди у Сильвера, а тот глядит в потолок, и по морщинистым щекам долго и обжигающе текут слёзы.       И он тоже заснёт.       А наутро всё окажется белым-бело, словно есть ещё место сказке в их грязно-кровавой мании, и они снова будут молчать, и вместе им наконец-то будет светло. И уже ни капельки не больно.