Успокоение

      Выдох получается мягким и как будто невесомым, совсем не передавая ту боль внутри, что всегда была послушной, а сейчас яростно бьется внутри. Дрожащие руки совсем не видно за чужими спинами, да и сам он понемногу привыкает носить длинные рукава, так что кровь, капающая маленькими капельками, незаметна за всеобщим удивлением. Он не любит врать, терпеть это не может, но и быть импульсивным, искренним и просто честным не может себе позволить. Он — Глава Ордена, и неважно, что стал он им в семнадцать лет, что был совсем не готов, что до сих пор хочет во что-то верить. Ему уже тридцать шесть, он больше не тот робкий сопляк, едва заступивший на должность Главы, с трудом справляющийся с делами Клана. Он уже умеет натягивать на лицо вежливую улыбку. И сейчас она, немного дрожащая, неуверенная, появилась на его лице. Вэй Ин, наверное, все понял, но он не должен был вмешиваться. И он это прекрасно знал.       Цзян Чэн ненавидел лгать Лань Сиченю, терпеть не мог даже фальшивую улыбку, да и улыбаться фальшиво не требовалось. Сичень всегда вызывал улыбку, нежную, мягкую, которую так любила сестра. Сичень выглядел как произведение искусства, которого даже коснуться страшно, но едва оказывался на поле боя, как дыхание перехватывало от изящных движений, стремительных, резких, до безумия красивых. И Цзян Чэн долго не мог признать тот факт, что он его…       Любит. До головокружения, до маленького сумасшествия, до тихой истерики, до боли, острой иглой засевшей внутри. Но… Он не знал, что такое боль до этого. До того, как Сичень добровольно соглашался умереть вместе с… этим. До того, когда волной накрыло понимание — ты проебал все шансы еще до того, как они появились, лох, хаха. До того, как увидел Сиченя, потерянно глядящего на торговцев, обсуждающих Цзинь Гуанъяо. Он знал эти глаза, видел их в собственном отражении после смерти Вэй Ина. Потому что он умер и это правильно, но он был родным, любимым всей душой, он был тем, за кого готов убить. Он знал эти эмоции. И он мог бы тешить себя надеждой, что Сичень видел в бывшем Главе Ордена Цзинь брата, как он в Вэй Ине, но…       Когда, в конце концов, хоть кто-то выбирал его? У него же есть такой прекрасный брат, талантливый, умелый, умный, находчивый, с чувством юмора и неиссякаемым позитивом. Всегда ведь есть кто-то лучше Цзян Чэна, вечно второго, хмурого, неумелого. Так зачем тогда обращать на него внимание? Но это то, с чем он уже давно смирился, правда жизни, так сказать. Проблема была в другом.       Сичень женился.       Новость ударила под дых, скрутила внутренности болью и заморозила шоком. Челюсти непроизвольно сжались, желваки заплясали на скулах. Больно.       Если бы Сичень был счастлив, он бы стерпел. Устало улыбнулся, подставляясь под теплую улыбку и трепетно сохранил бы ее в памяти, чтобы потом, в своих цзинши, скатиться по закрытой двери и зажать рот рукой, прикусить до боли. Давиться хрипом, дрожать от слез и молча кричать от той нечеловеческой боли, ревности и обиды, разрывающих на части. Чтобы на следующий день выйти из комнат и вновь видеть его счастье.       Но Сичень не светился от счастья, не улыбался тепло, не… Он выглядел ровно так же, как обычно выглядел Цзян Чэн после истерики, и подозрительно прятал ладони в необъятных рукавах.       Ему пора научиться отпускать. Пора научиться жить, не оглядываясь назад, не вспоминая тех, кто ушел, не думая о них, не… Пора научиться жить без него. Это больно, плохо, отвратительно тоскливо, но надо.       Это было необходимо, он был обязан отпустить Сиченя и не вмешиваться больше в его жизнь, быть сторонним наблюдателем и в самом лучшем случае — другом. Он был обязан, но… Впервые хотелось поставить на первое место себя, а не что-то там, что он обязан. Впервые он наплевал на доводы разума и доверился глупому сердцу.       Цзян Чэн сбежал из Облачных Глубин. Убежал оттуда, перед уходом оставив под дверью Главы Ордена письмо. Наивно, но он боялся говорить напрямую. Если откажут, то он увидит это по поведению, не нужно будет смотреть, как в любимых глазах загорается удушливая вина. Если примут… Он не хотел думать о несбыточном. Не хотел давать себе надежду, чтобы потом рухнуть вниз и сломаться. Поэтому старался не думать о письме, зарывшись с головой в документы и только изредка, когда голова совсем переставала думать, уходил на любимую пристань матери.       Перед глазами все еще вставала картина пламени, пожирающего здания, и женщины, гордой, прямой, уверенной… Обнимающей подростка, трепетно, нежно, отчаянно, прощаясь. Вот она толкает его в лодку, где сидит еще один парень и что-то им говорит, а после толкает лодку с кричащими, плачущими детьми и разворачивается, с гордостью шагая на смерть.       Цзян Чэн вздрагивает, когда появляется ощущение чужого присутствия. Сюда никто не заходит, зная о негласном приказе Главы, поэтому он уже готов накричать на нарушителя, но, увидев белые одежды, давится словами и стремительно разворачивается, пытаясь уйти.       Он не готов! Он все еще не готов услышать «Простите, нет»! Он хочет еще немного пожить надеждой на взаимность!       — Цзян Ваньинь! — Сичень, так непривычно для него, крикнул, стремясь остановить, и ускорил шаг. Цзян Чэн, понемногу ломающийся, послушно замер, не оборачиваясь и не глядя на него. Боясь. Отчаянно боясь услышать отказ, боясь боли и того отвратительного чувства, что твое собственное тело — чужое. Прикусил губу до боли, почти до крови, и резко выдохнул, выпрямляя спину и гордо разворачиваясь. Он пережил войну, пытки и смерть родных не для того, чтобы сейчас бежать от боли. Он сможет. Он выдержит равнодушное «Простите», выдержит вину и отказ, спокойно поблагодарит за ответ и сможет уйти гордо. Плевать что в цзинши он будет плакать и биться в объятиях брата, что будет бояться самого себя и не сможет жить дальше, плевать что дальше будет лишь существовать, медленно замерзая изнутри, превращаясь в ту ледяную скульптуру, которой стал Лань Ванцзи после смерти Вэй Ина. Плевать. Но он не позволит любимому человеку винить себя.       — Глава Ордена Лань. — он приветственно кивнул, мысленно истерично хихикая над собой. Боже, он наверняка выглядит безумно глупо.       — Цзян Ваньинь, прошу, выслушайте. — Сичень выглядел так, словно не спал несколько ночей, мучаясь от мыслей, и Цзян Чэн уже привычно одернул себя, чтобы не протянуть руку и не провести большим пальцем по синякам под глазами. Не его забота, не его проблема, не его дело. Но, учитывая вступление, может быть у него есть какая-то надежда? Да нет, не может такого быть. — Простите. Я не могу ответить на ваши чувства. — О, а теперь может. Это же Цзян Чэн, куда ему до прекрасных людей вокруг, он же вечно будет вторым, он же не сможет никому помочь и никого спасти. Его вина, что начал надеяться. Да, сейчас его вежливо попросят больше не появляться на собраниях, чтобы не мучать Сиченя… — Я не могу принять ваши чувства, потому что ваши чувства глубже моих. Я не могу мучить вас своей влюбленностью, когда вы любите, это будет нечестно по отношению к вам. — Стоп, что. Отмотайте назад. Еще раз. Стоп, что. Это невозможно. Сичень… Влюблен в него? И отказывает потому что любит недостаточно сильно? Что? В какую дурную вселенную он попал? Или это сон? Может, галлюцинация от перенапряжения? Если так, то его подсознание весьма жестоко. Так больно себе сделать может только Ваньинь, спасибо. — Цзян Ваньинь? — Сичень поднял на него свои восхитительные медовые глаза и в замешательстве вгляделся в лицо.       — Простите… Мне не послышалось? — Цзян Чэн пару раз моргнул, прежде чем ответить, и теперь с трудом сдерживал улыбку, глядя на мотающего головой Сиченя. Очаровательно. — Признаюсь честно, это выглядит как очередная издевка моего подсознания…       — Это правда. Не сон, не галлюцинация и не вымысел. И я очень рад, что Глава Цзян считает меня очаровательным. — Ой. Сичень расплылся в довольной улыбке, пока Цзян Чэн неловко отвел взгляд, стараясь не поворачивать голову и зная, что уши у него покраснели уже полностью. — Могу я поцеловать вас, Глава Ордена Цзян?       — Цзян Чэн. — Неосознанно поправил Ваньинь, забывая пожалеть, когда Сичень почти засветился от удовольствия. Уши горели почти нестерпимо. — Можете.       Ласковое прикосновение к щеке длинными, тонкими и чуть прохладными пальцами, чтобы чуть приподнять голову, заставить посмотреть в чужие медовые глаза, горящие восхищением и нежностью, и трепетное прикосновение к губам. Не поцелуй даже, так, лишь легкое касание, словно крылом бабочки, и Цзян Чэну мало, абсолютно мало этого. Он чуть подался вперед, прижимаясь к чужим мягким губам, потрескавшимся, но все еще таким нежным, осторожно лизнул, не настаивая, скорее приглашая. Он почти подпрыгнул, когда Сичень неожиданно что-то тихо промурчал, опуская руки ему на талию и сжимая ее в своих ладонях, а после приоткрыл рот и попытался повторить за Цзян Чэном его движения, неумело, но так искренне пытаясь донести свои чувства. Цзян Чэн чуть улыбнулся, инстинктивно закидывая руки на плечи Сиченю, но тут же тихо простонал-прошипел, когда тот обиженно прикусил его губу.       И все равно этот поцелуй унес большинство его переживаний, тепло омывая его, как волны летом, успокаивая его растревоженную душу.