Саймон говорит

Да, мы засоряем мир бессмысленными словами. Ну, а где ты их видел — слова, которые имели бы смысл?.. (Харуки Мураками, «Охота на овец»)

Саймон падает на кровать, закрывает глаза и обнимает плюшевую акулу, которая видела больше и пережила больше, чем некоторые из здешних солдат. Вообще, акуле есть чем гордиться, акула пережила его, Саймона, приступы. Немногие могут похвастаться тем же. Акуле двадцать с мелочью, Саймону ближе к тридцати, и они потасканы до крайности. У акулы — сбитая комками набивка, потертый плюш, горестно свисающие плавники и перекошенная пасть. У Саймона — ближе к сотне шрамов по всему телу, ноющие периодически следы старых переломов и несходящие синяки. Акула — игрушка, Саймон тоже, но в Саймона играют другие. С Саймоном играют в другие игры. Он медленно моргает и смотрит в потолок, прежде чем перекатиться набок, обнять акулу и закрыть глаза снова, уткнувшись в подушку. Спать не хочется, но отбой — есть отбой, и в комнате совершенно нечем после этого отбоя заняться. Новый привоз книг захапала Роуз, и он ей не мешал, потому что, ну, младшая. Иногда думалось, что сестра, но концепт родственных отношений Саймон осваивал по тем же книгам, а потому мог ошибаться. Хотя их обоих — и его и Роуз — собирали под микроскопом. Навряд ли под одним. Навряд ли их извлекали из одной искусственной матки. Навряд ли в них найдутся общие гены. А это вообще имеет значение? Саймон жмурится плотнее, крепче сжимает многострадальную акулу и пытается — пытается! — спать. Не думать о Роуз, о себе, о зоне, об обещанной «свежей крови». Просто спать. Саймон знает, если не выспится, если не получится заснуть — завтра будет хуже. Еще Саймон знает, что завтра — наступит в любом случае. Даже если он не будет спать. Наивность Саймона и вера в сказки осталась в белых коридорах исследовательских центров, осталась в холодеющей крови первых жертв, в первом, прошивающем все тело импульсе шокера и первом выстреле на поражение, который он пережил. Все это было так невозможно давно, что Саймон уже почти не помнит деталей, но боль — боль Саймон помнит до сих пор. Она въелась намертво, и это хорошо. Иногда именно эти живущие в нем отголоски боли помогают сдержаться, помогают удержаться на самом краю и не пойти вразнос. Отголоски боли — и дыхательные упражнения. Каждый новый медик-мозгоправ смеется, когда Саймон с убийственно серьезным лицом говорит это, и перестает смеяться, когда видит статистику приступов. Саймон стабилен, один из самых стабильных чистильщиков базы. Есть и лучше, но большинство — хуже. Все чистильщики сумасшедшие, только безумие — Саймон знает — тоже бывает разным. Приступы — нет. Они одинаковые у всех. В голову лезут шевелящиеся кусты, острые клыки, измазанные кровью, тела с оторванными головами, трехметровый кот, пережевывающий ногу в камуфляже, и вытекающие из-под шлема мозги. Саймон глухо и неслышно стонет в подушку. Тревожная кнопка на стене — только руку протяни. Саймон не хочет ее протягивать. Не хочет лежать под прицелами и капельницей, пока по венам разбегается наркота, которая уберет образы и способность думать вообще, превратит его в пушистый клубочек счастья, прыгающий по облакам, в безжизненное тело, пускающее слюни в безразличном и холодном свете ламп. Не хочет просыпаться с пересохшим горлом, тошнотой и больной головой и еще день сглатывать слюну, лежа в постели, чтобы не блевать, пока ползет за подносом с завтраком. Саймон — как и всякий чистильщик — знает толк в извращениях, но такое даже не в его вкусе. Поэтому он не нажимает. Поэтому он делает вид, что спит. Ровно и глубоко дышит, расслабляет каждую мышцу, которую может расслабить усилием воли, и лежит без движения, погружаясь с каждой минутой глубже в оцепенение, за которым — Саймон знает, особенно учитывая мелькающие перед глазами образы — не последует ничего хорошего. Возможно, стоит нажать. Возможно, ночь кайфа и день страданий спасут чью-то жизнь. Но — какое ему дело до их жизней? — Эй! — кричит Саймон долгими минутами (или часами) спустя, почти в отчаянии. — Брайан или как тебя там! Снаружи слышны шаги и тяжелый вздох, а потом треск системы связи. — Чего тебе? — Принеси чай, а? — А пососать тебе не завернуть? — привычно откликается охранник и уходит. Саймон не огрызается, Саймон знает, что он вернется. С чаем. И он, конечно же, возвращается. С тихим шорохом открывается отсек внизу, в который проходит как раз поднос с одинокой пластиковой чашкой-непроливайкой с веселеньким рисунком. Саймон садится на кровати и ждет, пока тяжелый металл вернется на место, закрывая дыру наружу, прежде чем встать и пойти за кружкой. Снова потрескивает связь: — Все? Или конфеток тебе поискать? — весело вопрошает тот же голос. — Себе поищи, — беззлобно отвечает Саймон, агрессивно отвинчивая с кружки поильник. — Скажи, я просил. — Добрый ты, — ржет охранник, кажется, все же Брайан, — понимающий. — Нахуй иди, ушлепок, — от души (но не от всей души) желает Саймон и швыряет поильник на поднос. От кружки пахнет пластиком и чаем, снаружи — уже не в микрофон — ржут. Возможно, он зря отказался от конфет. Саймон тянет чай маленькими, крошечными совсем глотками, не ощущая ни жара, ни вкуса, но по телу теплой волной растекается спокойствие. Это хорошо, это обнадеживает. Чистильщикам не показаны сильные эмоции, никакие. Может, пережиток эпидемии, а может, подправленные, улучшенные и измененные гены тянут за собой этот странный сбой, но именно эмоции провоцируют приступы. Страх и злость — чаще всего, но другие не становились от этого «чаще» безопасными. Саймон видел, как чистильщиков срывало от радости, печали, веселья даже. От чего угодно. Анекдоты им не рекомендовались в любом случае, как и страшные сказки, слезливые истории и далее по списку. Мало что рекомендовалось, и мало кого это хоть когда-то останавливало. У чистильщиков не так много развлечений. Саймон уходит так глубоко в себя — в воспоминания — что почти не слышит шаги и вздрагивает, оборачивается лишь на механические щелчки замка. Кружка почти летит в сторону, но он останавливает движение раньше даже, чем успевает расплескать остатки чая, замирает, выравнивает дыхание. Дверь тихо приоткрывается. Внутрь запихивают мужика. Дверь резко захлопывается, замки щелкают снова. Потом открывается нижний отсек, в который, на удивление аккуратно, просовывают спортивную сумку, набитую до отказа, и закрывают этот отсек раньше, чем мужик успевает к этой сумке потянуться. — Ты кто? — спрашивает Саймон и делает глоток чая. Мужик смотрит на него. На пластиковую кружку с каким-то мультяшным говном. На акулу. Смотрит, и Саймон чувствует, как внутри начинает закипать ярость. Если он засмеется… — Акула, — тупо говорит мужик. — Моя акула, — ревниво уточняет Саймон и подгребает акулу к себе. Подумав, обнимает одной рукой, и утыкается в перекошенную плюшевую морду подбородком. — Твоя акула, — мужик кивает, подхватывает сумку, оглядывается. — А где вторая кровать? — Во второй комнате, — язвительно откликается Саймон. — А… «Где вторая комната?» — слышит Саймон в этом «а». — Дальше по коридору, — отвечает Саймон на незаданный, но услышанный вопрос. Мужик оглядывает комнату снова, останавливаясь взглядом на умывальнике и сральнике за декоративной (и по сути, и по смыслу) перегородкой, камерах на потолке, нишах в стенах, заменяющих полки. Потом делает пару шагов вперед, оказываясь вдруг слишком близко к кровати, бросает сумку на пол и на эту кровать садится. Слава богу, на самый дальний от Саймона угол. Не слава богу — на ту же самую (Саймона, Саймона!) кровать. — Мы вместе жить что ли будем? — спрашивает так и не представившийся мужик. — Нет, тебя с утра заберут, — честно отвечает Саймон, сдерживая дрожь в пальцах. — Заберут? — мужик морщится. — Не выпустят? — Заберут, — уверенно подтверждает Саймон и добавляет. — По частям. Мужик смотрит на него оценивающе. Саймону не нравится этот взгляд. — Психик, физик? — деланно равнодушно спрашивает он, и Саймон пожимает плечами. — Где-то между. Ты? — Физик, — мужик ложится на кровать, как сидел, а ноги остаются на полу. — Давно в системе? — В смысле? — не понимает Саймон, и видимо это что-то мужику говорит само по себе, потому что тот вздыхает. Осознанием бьет под дых, Саймон все-таки вздрагивает. — Ты дикий что ли? — Если я правильно тебя понимаю, то да, — мужик закрывает глаза, криво улыбается. — Эван. — Саймон, — представляется Саймон в ответ. — Хорошо, Саймон, — Эван улыбается шире, не открывая глаз. — Мне спать на полу? Саймон обдумывает это, обдумывает как следует. Мышцы все еще мелко подрагивают, пальцы дергаются, а мысли путаются так, что не спутать ни с чем. — Спи, где хочешь, — честно отвечает он и пожимает плечами, хоть Эван и не видит. — Мне без разницы. Но ничего не гарантирую. — Прикончишь меня, если полезу обниматься во сне? — ржет Эван, и Саймон пожимает плечами снова, только на этот раз тот смотрит и видит. — Можно я выключу свет? — Он не выключается, — признается Саймон, хотя тянет ответить «можно» и посмеяться над поисками выключателя. — По тепловым сигнатурам хер поймешь дерутся в комнате или трахаются, — добавляет он в ответ на удивленный взгляд. — Охуенно, — констатирует Эван, сбрасывает ботинки и заползает на кровать. Слишком. Блядь. Близко. — Уйди, — выдавливает Саймон сквозь зубы и, противореча собственным словам, хватает Эвана за руку. Тот лежит очень-очень тихо, очень-очень неподвижно и почти не дыша. Умный. Рука теплая. Акула, которую теперь ничего не сдерживает, соскальзывает на колени, Саймон одним глотком допивает чай, отправляет кружку в полет в направлении двери и подхватывает измочаленное плюшевое чудовище освободившейся рукой. Акула пахнет пылью, им и домом, акула успокаивает. Саймон мнет ее дрожащими пальцами, как игрушку-антистресс, мнет, пока не осознает, что на автомате так же сжимает и разжимает чужую руку. — Я тебе ничего не сломал? — спрашивает он, осторожно отпуская игрушку из плоти и костей и опасливо косясь на Эвана, но тот лишь сонно улыбается. — Нет, нормально, — он заползает повыше, подгребает под голову вторую (Саймона, Саймона!) подушку, переворачивается на бок и улыбается снова. — Я крепкий. — Ты бесстрашный долбоеб, — безжалостно припечатывает Саймон, заставляя себя тоже лечь и тоже на бок. — Работа такая, — откликается Эван, и оба смеются. Саймон думает, что это, наверное, не худшее соседство, но, блядь, он не хочет никакого соседства. Не сегодня. Никогда. Он не хочет просыпаться на пропитанных кровью и дерьмом простынях, не хочет смывать с себя чужое тело, не на базе, нет, не в собственной комнате. Он, блядь, не хочет знать, как зовут его жертву, не хочет знать, как он улыбается и посапывает в полудреме. Какого хуя? — Брайан! — орет Саймон, и Эван рядом вздрагивает, вываливаясь из сна. — Брайан, блядь! В коридоре вздыхают, шагают, шипит связь. — Ну чего тебе еще, блядь, деточка? Теплого молочка и печеньку на ночь? — Сука, комнат что ли свободных не было? — кричит Саймон, игнорируя привычную шутку, на которую обычно отвечал «сладких снов» и смеялся. За дверью ругаются (не в интерком), вздыхают снова. — Ну некуда его, завтра найдем что-нибудь, — выходит почти заискивающе. — А если я его ночью, блядь, прикончу?! — Саймон, — зовет охранник серьезно, — тебе плохо? И Саймон прикусывает язык. И фигурально, и буквально. Он косится на Эвана, но Эван молчит и смотрит на него с веселым пониманием в глазах. Пониманием и каким-то «я промолчу, если ты промолчишь». Что-то такое. Заговорщицкое. Что-то, что чистильщикам нельзя. Когда Саймона ебали правила? — Это моя кровать, — картинно ноет Саймон, а в висках стучит, и пальцы подергиваются. — Моя кровать, моя подушка, мое одеяло и моя акула. Какого хуя, Брайан? Снаружи матерятся (в интерком) и предлагают проследовать известной дорогой и заняться аутофелляцией в одном предложении. — Отсоси себе сам, Брайан, — говорит Саймон от всей души (совсем от всей) и бормотание сменяется кашлем, сдавленным дыханием, множеством звуков. Саймон ждет щелчка расстегиваемого ремня, а потом говорит (и снова от всей души). — Стой, Брайан. Просто ударь себя по яйцам, Брайан. Вопль за дверью — лучшая колыбельная. — Иногда я тебя, суку, ненавижу, — хрипит Брайан в интерком. Связь трещит и выключается. Саймон смеется, почти повизгивая от удовольствия. — Если бы ты не сказал «стой»… — начинает Эван. — Спи, Эван, — от всей души говорит Саймон, и Эван спит. Саймон отпускает его руку, подгребает под себя акулу и неожиданно легко засыпает тоже, и ему совсем, совсем ничего не снится. Может, конечно, просто не запоминается, но, тем не менее, он просыпается отдохнувшим и счастливым, по крайней мере, на те пять минут, что требуются для того, чтобы понять, что через акулу (его акулу!) перекинута чужая нога, а сам он лежит головой на чьем-то плече, а лоб царапает щетина, ну, если шевелиться. Саймон — шевелится. — Какого хуя? — шепчет Саймон и тыкает соседа пальцем под ребра. Сосед — Эван, вспоминает он, — не реагирует. Саймон говорит: — Блядь. Просыпайся! — и тот открывает глаза. — Удобный дар, — Эван как-то совсем не зло улыбается, тянется, кончиками пальцев массирует плечо, то самое, где лежала голова Саймона пару минут назад. — Ты со всеми так можешь? — Живое или то, что было живым, — цедит Саймон сквозь зубы. — Разбуди меня, когда ланч принесут. — А это что? Глаза Саймона закрыты, но он знает, что имелось в виду. — А это завтрак, — бурчит он, зарываясь лицом в подушку. — Все твое. — После завтрака не выпускают? — Нет, — Саймон приоткрывает один глаз. — Я сплю, отъебись. — А жрать где? — невинно спрашивает Эван. — Сука! — орет Саймон и бьет его акулой по спине. За дверью громогласно ржут. Эван усмехается тоже, толкает акулу обратно в руки Саймона и опрокидывает их обоих на кровать. Как малолетка, блядь. Саймон гордо фыркает, перекатывается на другой бок и прижимается к акуле крепче. Смех Эвана почти не бесит. Странно. Чавканье тоже — странно вдвойне. Он болтается в неверной полудреме до того самого ланча, то оказываясь ближе к поверхности и слыша, как Эван отжимается, напевает, переругивается с охраной, то проваливаясь в чуть более крепкий сон, где акула совсем еще новая, а он сам — совсем еще щенок, и куратор смеется, а он держится за мягкий плюш, как может, не в силах поверить собственному счастью. Саймон из сна не знает, что до первого приступа меньше года, но Саймон, который спит, знает. Знает — и пытается рассказать, но, конечно же, Саймон из сна его не слышит и продолжает есть, спать, учиться, чтобы пойти по белому коридору в комнату игр, чтобы услышать веселый голос воспитателя. «А сегодня, — говорит воспитатель, и голос становится механическим, словно она говорит через интерком, но ведь тогда было не так? — мы с вами поиграем в игру для развития реакции. Она называется «Саймон говорит», — дети смеются. — Итак, правила очень простые…» Эван кашляет, поперхнувшись, Саймон бормочет ему сквозь сон, пинает ногой в бедро. Хуле развалился так? Сьюзи водит первой, Крис вторым. Саймон играет и смеется. «Саймон говорит: прыгай». «Саймон говорит: танцуй». «Саймон говорит: умри». Они подпрыгивают, танцуют и изображают трупы со скрещенными на груди руками и высунутыми языками. Им весело — всем. Даже воспитательнице. Саймон водит — последним. Хотя планировалось не так. Но Саймон водит. Саймон смеется и говорит, и воспитательница шутит, должны ли они в его случае выполнять все, ведь даже если Саймон не говорит «Саймон говорит», то говорит-то все равно Саймон? И все смеются, и Саймон говорит «прыгай», говорит «танцуй», говорит «иди гуськом». А потом Саймон говорит: «Умри», — и больше никто не смеется. Потому что в итоге Саймон водит последним. Потому что все мертвы. Саймон кричит и просыпается. Он садится на кровати, прижимая к себе бесполезную такую акулу, открывая и закрывая рот, он ничего не видит и ничего не говорит, он не может ни смотреть, ни говорить, он даже дышать не может, и он точно знает, что будет дальше. Он ждет: щелчков замка, людей в форме и с направленным на него оружием, иглу в вену. Он получает: чужую грудь под щекой и обхватывающие руки. Это… называется «обниматься»? — Эй! — шипит, щелкает, возвращает в сон. — У вас все нормально? — Да! — кричит в ответ Эван. Да? Саймон растерянно моргает. Текстура истертого плюша под пальцами, твердое и горячее вокруг, а еще в щеку толкается в ровном и очень определенном ритме, словно напоминая: дыши. Саймон дышит. Воздух проходит с присвистом и трудом, но проходит. Вдох и выдох, вдох и выдох. Это было. Это прошло. Это не сейчас. Сейчас — вот. Акула, кровать, серые стены и странный мужик. Бесстрашный долбоеб. Эван. — Точно? — переспрашивает охранник. — Нам поебаться для твоего спокойствия? — хрипит Саймон в грудь Эвана, и Эван смеется, а связь сухо щелкает, выключаясь. Удаляющиеся шаги охранника — уже не Брайана — Саймон слышит. Они своего рода и победный гимн, и тревожный набат одновременно. Потому что, ну, им поверили. Им, блядь, поверили. Иногда в репутации вменяемого в целом чистильщика нет ничего хорошего, думает Саймон и осторожно пытается отодвинуться. Нихуя не получается, конечно же. — Не дергайся, — вежливо просит Эван после очередного подергивания, на камерах, наверное, похожего не то на фрикции, не то на эпилептический припадок. — Сломаешь себе еще что-нибудь. — Тебя я, блядь, сломаю, — обещает Саймон сквозь зубы. — Ты в приступах разговариваешь? — интересуется Эван, и Саймон уже собирается начать громогласно ругаться, но вдруг замирает и затихает, осознавая вопрос. Наверное, все-таки не дурак. Может, и выживет. — Нет, — честно отвечает Саймон, расслабляясь. — Только морды бью. — Тогда норм. Разобьешь, залижешь, разбежимся. — На хуй иди, — обиженно шипит Саймон. — Сам лизать будешь. — Могу еще поцеловать, чтобы зажило быстрее, — Эван скалится, и Саймон почему-то давится влажным смешком от этой улыбки. — Отпускаю? Саймон быстро кивает, чужие руки разжимаются, и он почти вываливается из них на кровать с удивленным выдохом. Он проверяет себя: сердце не частит, дыхание ровное, пальцы почти не дрожат, а в комнате не видится ничего лишнего, кроме, ну, Эвана, но Эван — к сожалению не глюк. Словно по заказу в коридоре слышатся шаги и бряцанье колесиков тележки. Нижний отсек открывается, два подноса просовывают в комнату, а потом, следом за ними воровато показывается рука и на левый опускается еще одна чашка. — Двойной кофе для Саймона, — радостно объявляют снаружи, прежде чем закрыть отсек. — Спасибо, золотце, — орет Саймон, и там смеются. Ну. Собственно, до ланча и поспал. Саймон перетаскивает все к кровати по частям, сначала чашки, потом сэндвич, и так и остается на полу, пальцами выбирая из начинки куски перца и брезгливо отшвыривая к подносу. Эван улыбается, но Саймон демонстративно на него не смотрит и не говорит. Ничего не говорит. Очищенный от святотатственных добавок и облагороженный сэндвич Саймон уничтожает в три — ну, максимум четыре укуса — запивает первой порцией кофе и начинает медленно, по глоточку, цедить вторую. До открытия дверей еще около получаса, а идти в душ, когда на кровати царствует этот ненормальный, Саймон определенно не собирается. Правда же? Правда. Акула возлежит рядом с ненормальным и безмолвно взывает к отмщению, потому что ее хвост вдавлен в матрас чужим, нехозяйским бедром. Непростительно. — Слезь с моей акулы, — недовольно требует Саймон, Эван с улыбкой убирает ногу, даже хвост рукой разглаживает. Падла. — Ты бесишь. — Ебать ты нервный, — отзывается Эван, все еще улыбаясь. — Я лапочка, — говорит Саймон и встает, относит пустую чашку к подносу, плещет водой в лицо, отфыркиваясь над раковиной, чистит зубы, бесстыдно ссыт, моет руки и возвращается к своему недопитому кофе. — Я лапочка, — повторяет он. — Наглухо ебанутый, но общепризнанная лапочка. Ты просто нервных не видел, куколка. Эван скалится: — Лапочка, чего я только не повидал за эти тридцать с хуем долгих лет. — Куколка, не беси, а то следующие тридцать будут без хуя, — сладко обещает Саймон и швыряет в него опустевшей чашкой. Эван ее ловит. Скотина, блядь. Вызвериться Саймон не успевает, потому что оживает связь и механический, записанный голос требует встать лицом к двери с руками на виду и — непременно — закрытым ртом. Ту же Роуз, объективно, хуй остановит сей прискорбный факт, но с другой стороны — приступ не самая незаметная штука. Чисто для порядка и соблюдения протокола требуют. Говорят — Саймон не видел и не помнит, но слышал, — что чистильщиков в приступе тоже просят остановиться, встать, закрыть рот и показать руки. Саймон не уверен, понимают ли авторы инструкций, что никто не слышит этих просьб. Это как бы. Никого нет дома. Вышел из себя в прямом и переносном смысле, так сказать. Саймон привычно вытягивается перед кроватью, разворачивает опущенные руки раскрытыми ладонями к двери, Эван повторяет за ним. Все-таки не дурак. Хорошо. Сердце бьется лениво и медленно, отсчитывая минуты, пока не начинают щелкать замки. Дверь не приоткрывается в этот раз, отъезжает в сторону полностью, и первыми в проем входят не люди — дула автоматов. Эван вздрагивает. Откуда только взялся такой нервный. Старлей смеряет их взглядом по очереди, Саймон криво улыбается, ловит призрак ответной улыбки и расслабляется с взмахом руки, когда солдаты опускают оружие. — Выходи, — старший лейтенант машет рукой уже им. — Саймон, дорогу знаешь. Новенькому покажешь тут все или реально снабженца звать? — Зачем отвлекать таких занятых людей, — Саймон фыркает, — покажу, конечно. Обслужу по высшему разряду, командир. — Пиздуй уже, юморист, — беззлобно бросает старлей и уводит своих дальше по коридору к следующей двери. Саймон ждет, когда там начнут щелкать замки, прежде чем пойти к выходу и жестом поманить Эвана за собой. Коридор не длинный и не короткий, часть дверей распахнута, а часть — еще нет, и Саймон старательно не заглядывает в открытые, когда проходит мимо. Когда он был моложе и еще делал глупости — заглядывал, но больше нет. Саймон хорошо знает, что иногда можно в них увидеть. Зачем портить настроение кровавой баней с утра пораньше? В общей гостиной и дворике уже не пусто. Роуз читает в уголке, Адам, сидя на стойке, мешает что-то термоядерное из доступных стимуляторов и релаксантов, Ллойд собирает из лего очередного монстра, Линда разбирает паззл, который собирала не она, а на улице кто-то — Саймон не видит кто — осваивает турники. Ну, как на улице. Во внешней части ангара, где хоть кусок крыши из пуленепробиваемого (и чистильщиконепробиваемого, проверено) стекла. — Уютненько, — говорит Эван, и все, все до одного, поворачиваются к нему. Кроме Роуз. Ну, Роуз не надо смотреть, чтобы видеть. — Вы кто, дяденька? — издевательски тянет Адам с своего насеста. Саймон дергает его за ногу и отвешивает подзатыльник. Адам жалобно пищит и потирает шею. — Блядь, за что? — нормальным уже голосом спрашивает он. — Не выебывайся, ребенок, — ласково просит Саймон и гладит ровно там, куда втащил. — Все — это Эван. Эван — это все. Любитесь, жалуйтесь, что угодно, но без меня, — выговаривает Саймон на одном дыхании и уходит в угол к Роуз. Эван остается стоять, где стоял. Книги прекрасны по-своему, по-книжному, Саймон даже не замечает, когда им приносят обед, просто кто-то подпихивает под руку тарелку, и он что-то жует. Роуз даже делится уловом перед ужином, когда пора расходиться, и он прижимает бесценную добычу к себе по пути обратно в комнату. Эван идет следом, молча, смотрит по сторонам, правда, и хмурится. Реально дикий что ли? Саймон вообще-то привык думать, что это сказки. Подносы с едой уже ждут около кровати, дверь заезжает в пазы с тихим шипением, механический записанный голос желает всем приятного аппетита и хорошей ночи, и Саймон почти счастлив, потому что ночь — еще не понятно, а вот день точно был хорошим. Без миссий, без приступов, без сюрпризов. Саймон любит и ценит такие дни с яростью того, кому они почти не достаются. Ест Эван тоже молча. Саймон, не нарушая тишину, просто пододвигает ему и свой поднос, Эван поднимает голову, щурит глаза, барабанит пальцами по полу. — Ты жрешь вообще? — все-таки озвучивает он, и Саймон закатывает глаза. — Как будто ты не видел, — Эван вздергивает бровь, Саймон закатывает глаза снова. — Блядь, мамочка, не делай мне мозги. Хочешь — жри, не хочешь — я выброшу. — Да, да, — неодобрительно шипит Эван, но лишнюю порцию забирает. А то ж, когда чистильщики отказывались от халявной еды. Этот — первым точно не будет. Саймон читает и потягивает чай, прислонившись спиной к кровати. Потом ложится в саму кровать и продолжает читать. Потом, оторвавшись на миг от книги, кричит охране и требует больше чая, беззлобно и традиционно переругиваясь с дежурным, и снова садится с чашкой и книгой, прислонившись к кровати спиной. Эван — он чувствует все это время — смотрит и молчит. Хорошо, ладно. Пока он молчит, он Саймона более чем устраивает. Осознанием накрывает к ночи, как раз когда заканчивается книга. — Блядь! — орет Саймон, что подстреленная тварь на ультразвуке. — Сука, почему он еще в моей постели?! — Вы, главное, не размножайтесь, — хихикает охранник в интерком. — Сука, я вам его размножу и по стенам размажу, — прочувствованно обещает Саймон для проформы и подмигивает Эвану. — Не пизди, что комнат свободных нет, блядь! Какого хера? — Распоряжение сверху, — уныло бормочет охранник. — Держим пять камер пустыми, в конце недели либо отменят, либо займут кем. Ну потерпи, Саймон, блядь, что мне его с Роуз селить? Она ему мозги поджарит по психу, а нам хуле делать? — Уебки вы, — Саймон тоскливо вздыхает и смотрит в потолок. — Хуй с тобой, книг хоть достань каких и завалящую дженгу. — Дженгу нельзя. — Блядь, ты реально думаешь, что если приспичит, я тебя голыми руками не убью? — Дженгу нельзя, — упрямо повторяет охранник. — Я поищу книги, — примирительно добавляет он. Саймон только снова вздыхает. — А почему дженгу нельзя? — спрашивает Эван негромко, и Саймон падает в подушку, глядя в потолок и нащупывая спасительную акулу. — Ну, типа, нельзя ничего, что может использоваться, как оружие. — Но лего… — Я знаю. — И книги… — Говорю же, знаю. — Зубные щетки вот… — Блядь, куколка, завали ебало, — шипит Саймон. Эван смеется. Саймон поворачивает голову, и оказывается, что тот, так же вот развернув голову, смотрит на него и смеется. Как будто Саймон, блядь, смешной. — Ты такой долбоеб, — говорит Саймон в сердцах, — как будто в зоне, блядь, никогда не был. Улыбку Эвана сдувает за миг. — Был, лапочка, — уголок его губ дергается нервно или презрительно, но уж точно не радостно. — Но ты разве любишь об этих прогулках вспоминать? — О них разве можно забыть, — эхом откликается Саймон, но Эван ничего не отвечает. Как будто спит. Как будто Саймон хоть на миг поверит, что он спит. Саймон негодующе и презрительно фыркает и закрывает глаза. — Саймон, — он просыпается от собственного имени, от руки на плече, от прижатого ко лбу лба. — Саймон! — Блядь! — он отдергивается, но Эван удерживает, не позволяет толком отодвинуться и получить пространства достаточно, чтобы нормально дышать. — Какого хуя? — Ты плакал, — просто говорит Эван, и Саймон… Саймон молчит. В носу предательски хлюпает, глаза колет, а ресницы мокрые, так что скорее всего — скорее всего, не точно! — непрошенный сосед не пиздит, но от этого нихрена не легче, а пальцы опять дрожат, и сердце частит, как не должно. Саймон запрокидывает голову — Эван позволяет — и долго смотрит на тревожную кнопку. — Не надо, — шепчет Эван. — Я тебя убью, мудак, — горячо шепчет Саймон в ответ. — Я же, блядь, тебя убью! — Нет в тебе духа авантюризма, — Эван улыбается, и Саймон понятия не имеет что сказать. — Ты такой долбоеб, куколка, — шепчет он и вжимается лицом в чужую шею так, чтобы на записи это можно было принять за поцелуи. — Но ты, блядь, понятия не имеешь, на что нарываешься. — Тебя ебет? — почти агрессивно вдруг спрашивает Эван, и Саймон только пожимает плечами. — Похуй, куколка, — губы привычно растягивает дурашливая и блаженная улыбка, пусть даже ее никто не видит. — Обними меня. Эван, возможно, против. Но он не может отказаться. Никто не может. Не когда Саймон говорит от всей души. «Обними меня». «Прыгай». «Танцуй». «Умри». «Умри». «Умри». Саймон беззвучно кричит, сердце колотится, как сумасшедшее, а руки Эвана такие тяжелые и горячие, но их недостаточно, совершенно недостаточно, и Саймон видит белое, видит черное, видит красное. Мира нет — нет мира, есть только пустота, есть только волнами захлестывающее желание кричать, освободиться, выйти из своего тела, из этой слишком хрупкой и слишком слабой оболочки, и он кричит, но не слышит собственного крика, потому что горло уже не подчиняется ему, руки по чему-то молотят, что-то царапают, он вгрызается зубами и чувствует вкус крови — вкус мяса — и это сладко-соленое вдруг прочищает мозги. «Умри». Сука. Саймон разжимает зубы, в рот льется, капает, сочится. Вкус будит одновременно голод и тошноту, Саймон сглатывает, пытается двинуться, но обнаруживает, что не может, пойманный в ловушку чужих рук, прижатый к кровати весом чужого тела. — Эван, — зовет он и слышит в ответ хриплый выдох, похожий скорее на ругательство, чем на «да». Надо двигаться. Надо попросить аптечку. Надо… Получается — сознаться в почти приступе, в том, что не позвал на помощь, послушал этого ебаного провокатора и подверг опасности всех. Блядь. Блядь, блядь, блядь. Саймон думает. Старается быстро, но мозги, как назло, еле ворочаются. Как это выглядело со стороны, что видели те, кто смотрит в мониторы? Двух чистильщиков, которым приспичило поебаться? Блядь, они даже одеты. Блядь. Блядь, блядь, блядь. — Куколка, — шепчет Саймон, и руки вокруг него сжимаются чуть крепче. — Куколка, потом мне рожу разобьешь, ладно? Куколка с чудом не перегрызенным горлом согласно хрипит. Саймон рывком опрокидывает его на спину. — Не вытекай, — от души говорит Саймон крови, стягивает футболку и бросает, прицельно, в сторону уже не кровоточащей раны. Изображает поцелуи, не касаясь окровавленными губами чужой груди, накрывает рукой ширинку. — Изобразишь мне стояк, сладкий? — он смотрит на Эвана, Эван щурится в ответ, слабо скалясь. — Нет? Ну, ладно. Вставай. Член живой, на члене работает. Кровь с лица Саймон обтирает о черные штаны, прежде чем стащить их ниже и облизать чужой член — чужой, блядь, член! — что большой леденец. Вкуса он не чувствует. Это все еще только кровь. Ничего кроме крови. Саймон лижет и сосет, заглатывает и выпускает изо рта. Саймон изображает минет с тем старанием, с которым сосать бы никогда не стал, и, сука, самое обидное, что удовольствие от этого получают разве что наблюдатели. Саймон хочет блевать и сдохнуть, Эван, наверное, просто сдохнуть. Хуй им обоим. — Хватит, — хрипит Эван на грани слышимости. — Окей, куколка, — Саймон обхватывает его рукой и облизывает головку широким движением языка. — Кончай, — говорит Саймон. Эвана выгибает в оргазме. Саймон проглатывает все до последней капли и горечь спермы хоть чуть, но сбивает тошноту. Он выжидает достаточно, чтобы выглядело удовольствием — выглядело достоверно — и рывком поднимается наверх, отбрасывая собственную футболку и утыкаясь в глубокий укус на шее носом. — Прости, — шепчет он. — Прости, прости… В ушах шумит, пахнет металлом и сексом. Саймон видит кровь и смуглую — в тени еще более смуглую — кожу, видит резкий выступ сухожилий, переходящий в развал рваной раны, в отпечаток его собственных зубов. Саймон дрочит на это, торопливо и неуклюже, почти насухую, ненавидя себя за то, что не может приказать себе самому. Эван — чудом, не иначе — умудряется обнять его одной рукой, и самый острый стыд отступает, скрывается, уступая извращенному наслаждению. Саймон впивается зубами в собственное запястье и кончает, глухо, по-звериному рыча. — Блядь! — кричит он секундой позже, разрешая крови снова течь. — Аптечку! Блядь! Вместо аптечки приходит аж целый врач, и Саймон доволен до крайности, несмотря на густой румянец на этого врача щеках и направленные на них пушки. Ему достается по башке и укол противорвотного (он умеет очень выразительно зеленеть щеками при взгляде на шею Эвана, даже стараться не надо, на самом деле), Эвану — обработка раны и чуть ли не уколы от столбняка. Тут, конечно, спасает, что к бешенству они иммунны. Больше не спасает ничего. Охранники ржут, когда уходят. Ржут, комментируют, выразительно, едва ли не на пальцах, демонстрируя и обсуждая, чем тут занимались «эти два ненормальных чистильщика». Последний оборачивается в дверях, ухмыляясь тыкает языком в щеку, кивает Эвану и глумливо спрашивает: — Хорошо хоть было? — Никогда такого не испытывал, — хрипит Эван в ответ, а Саймон… А Саймон все. Напряжение выплескивается диким, безумным хохотом. Он стучит кулаками по кровати, по акуле, по Эвану, по себе. Он всхлипывает и глотает слезы, он почти рыдает от смеха, и не слышит ни как закрывается дверь, ни как открывается отсек внизу, когда им просовывают поднос с двумя чашками чая. Ничего не слышит и ничего не замечает. Потому что. Бля. «Никогда такого не испытывал». Сука долбанутая, восторженно думает Саймон и успокаивается наконец, чтобы сесть, вытереть глаза, еще всхлипывая, и увидеть эту довольную улыбающуюся рожу напротив вкупе с протянутой к нему чашкой. Непроливайкой с мультяшным рисунком. — Ты эпический долбоеб, — восхищенно признает Саймон, отвинчивая блядскую крышку-поильник. — Я знаю, — говорит Эван. — Я мог тебя нахер убить. — Я знаю. — Понравилось? — Сосешь без огонька, — Эван прищуривается. — Как-то механичненько. Нужно больше практики. — А по еблу, куколка? — Подставишь жопу, подумаю, — лениво тянет Эван и невозмутимо присасывается к поильнику. Саймон. Ну. Саймон восхищенно ржет и чудом не давится чаем. Чашка пустеет в три глотка, но это растянутые в вечность секунды насмешливого взгляда на себе. Саймон привычно швыряет чашку в сторону Эвана, тот — привычно же — ловит и относит к двери вместе с своей, возвращается в перестеленную, пахнущую свежим бельем, а не кровью, постель, вытягивается рядом. — Акула моя, — сонно тянет Саймон по привычке. — Твоя, — подтверждает Эван. — И кровать. — И кровать. — Здесь все мое, — Саймон закрывает глаза, жмется лбом в чужое плечо, а на спину тяжелым и горячим опускается рука. — Даже… — начинает он и не договаривает засыпая. Сквозь сон слышится, как смеется Эван, и Саймон говорит: — На хуй иди. Но. Как-то без души.