Нет

      — Нет!             Дестроер, измученный борьбой, пытался сопротивляться, даже когда Демиург схватили его. Очевидно лидировав с избытком, они без усилий подняли тело; сжав шею, тащили ослабшего, поверженного, способного лишь на одно слово.       И Демиург делали его ещё слабее. Обнаружив себя на чужой груди, Дестроер почувствовал липкие пальцы, зажавшие рот, а после с болезненным треском вытекающую энергию из горла. Продолжая бесполезно бороться с почти железной хваткой, будто он действительно мог что-то сделать, доходя до бессознательного, движимого только инстинктами и страхом. Затем что-то ещё, отличающееся, другая энергия, с зажатыми руками и тяжестью другого тела на себе. Он осознал лишь спустя несколько секунд, дрогнув и едва вскрикнув. Сила Демиурга протекала через каждую клетку тела, смешиваясь с чужой.       — что ты делаешь,— невнятно бормоча, приглушённо из-за чужой руки, мотая головой, Дестроер протестовал, пытался вырваться. — Пожалуйста, отпусти меня!       Проигнорировав, Демиург крепко сжали проигравшего, ещё сильнее, когда усаживали на свои колени. Их энергия проскакивала через слабое тело, синий сталкивался с фиолетовым, щёлкая и треща, захватывая и манипулируя, отдавая, используя.       — Нет, нет, нет-нет-нет, — в отчаянии продолжал извиваться; это была его сила. Только его.       Для демонов энергия — всё, что у них есть. Единственное, за что могут цепляться, чтобы найти ценность и цель. Для богов — величайшая движущая сила, источник жизни и мотивации. Самая священная и культурно значимая часть их самих. Чтобы кто-то позволял себе подобное, без разрешения, без согласия. Огромнейшее посрамление всего, абсолютно всего, чем они являются.       — Нет, нет, нет, нет, — Дестроер слабо покачал головой, продолжая пытаться. Слёзы быстро — постыдно быстро — потекли.       — Нет,— он не знал, сколько раз повторил. Казалось, двенадцать. Быстро поверил в это, отбросив все колебания; ему нужно хоть что-то сейчас. Что угодно.       — Чш-ш-ш, — неприятно мягкий голос Демиурга прозвучал в ухе, почти прокалывая голову насквозь. — Всё в порядке. Я просто помогаю тебе.       — С че-, — Дестроер практически с хрустом откинул голову в сторону, освобождаясь от руки и пытаясь заговорить, захлебнулся собственными слезами и слюной; истерические жидкости были столь обильны, что душили. — С чем?! — пронзительно. Но хрипло.       Дестроер почувствовал, как улыбка Демиурга расползлась по плечу, выбито выдохнул и выгнул спину, когда резкая боль прошлась по позвоночнику.       — С созиданием, — слишком беспечный ответ.       — Что?! — недоверчиво воскликнул Дестроер.       — Созидание, — ещё один приступ боли пронзил спину. Демиург направляли силу так, как она не должна поступать, так, чтобы чужая плоть не справлялась. — Я хочу увидеть, как ты создаешь. Нервно взволнованный, проигравший замолтал головой сильнее.       — Нет, я не могу! — Дестроер ревел между оборванными вздохами, слёзы были словно повсюду. Тринадцать, он посчитал; тринадцать раз сказал «нет». Продолжал следить, прокручивать другие случаи, что уже вытекли сегодня, отслеживать снова и снова, пытаясь отвлечь себя.       — Да, ты можешь, — стенно настаивали Демиург, едва не раздавливая голосом. — Ты делал это раньше. С чёрными дырами, — сделали паузу, усилили хватку, голос закапал ядовитым, — с людьми, которых ты предал.       — Но это не так!       — Прекрати мне врать, — слишком внезапно и слишком близко, заставляя Дестроера вздрогнуть и заткнуться. Рука, переместившись с губ, сжимала шею, подтягивая пальцы выше, не позволяя глотать, лишь рвано дёргаться.       — Я знаю, ты можешь сделать это, — сказали низким угрожающим голосом. — Я покажу тебе, — Демиург подняли свою ладонь и проигравшего, сплетая пальцы вместе; синяя и фиолетовая энергия скрутились, отскакивая друг от друга искрами.       — нет… — этот голос звучал слабо, тихо, жалкий писк, едва слышимый на фоне треска электричества и огня, быстро стекающий в свою дымку бессилия.

Четырнадцать.

      Дестроер попытался оторвать руку, но её сжали лишь крепче.       — Прекрати бороться, — приказали. — Ты должен хотеть этого, — звучало даже немного ободряюще, их высокомерные и властные слова были проигнорировали; но затем голос снова стал горьким, — это будет единственная хорошая вещь, которую ты когда-либо делал.       Независимо от того, насколько уничижительно или оскорбительно это должно было быть, Дестроер едва заметил неясные очертания облака энергии, материализовавшегося над насильственно вытянутой рукой, ещё один комок ничего для занятого столькими другими вещами. Подсчет случаев, когда он говорил «нет», единственное сцепление с реальностью, боль, отвращение, страх неизвестного, страх их; абсолютный, подавляющий каждую клетку разума. Подавляющий достаточно, чтобы не оставалось места для большей боли, большей истерии, прежде чем это достигло момента, когда всё отключилось и стало белым. Если, конечно, это не произошло раньше, когда Демиург поглощал чужую силу, необходимую, дабы оставаться в сознании. Заставляя откинуть голову назад, а чувства расфокусироваться, будто переодически был едва в сознании, неспособный различить окружение.       В один из тех моментов, когда Дестроер терялся в тумане существующем, но всё ещё очень далёком, едва кошмарном, он смутно осознал проблеск чего-то иного, приятного; и его подсознание немедленно уцепилось, отчаянно пытаясь притупить боль.

Стоп.

      По мере того, как он медленно приходил в себя, вспоминал происходящее, осознавал свой разум и тело, Дестроер, наконец, определил источник удовольствия в себе и понял, что это не должно так ощущаться.       Сила Демиурга, скользящая между костей и органов, не должна быть сладкой; он не мог испытывать никакого удовольствия от того, что его плоть портили, но спасительно обрамляющая существование, абсолютная, чистая сила проходящая через него—       Тело до отвратительно дрожало. Спина снова выгнулась, но не только от боли, крик, вырвавшийся из горла, покрылся ещё одним слоем, который он не хотел слышать. Может, мягкое глубокое дыхание или трепетный вздох и прозвучали, если каждая частичка не была напряжена, натянута, если не было так больно.       То, что тело реагировало так, в то время как разум ненавидел слишком сильно, заставляло лопаться каждую секунду, не в состоянии исчезнуть полностью.       Вещи, за которые Дестроер раньше цеплялся как за спасательный круг, теперь истошно пытался оттолкнуть, избавиться, уничтожить. Он бы свернулся калачиком и рыдал, кричал, проклинал Демиурга всем имеющимся у него, чтобы доказать себе, что ему не нравится; ему не нравится. Он ненавидел это, ненавидел их, ненавидел то, насколько слаб в руках Демиурга. Проигравший так и сделал, если не был потрясён до безмолвия, полной неподвижности, если бы чужие действия не оставили неспособным дышать, двигаться, сопротивляться. Даже в болезненном осознании, невидимые кандалы не были более могущественными, более сдерживающими, чем Демиург мог когда-либо создать.       Внезапно — или, по крайне мере, неожиданно для полубессознательного разума Дестроера — от Демиурга донёсся довольный звук, их голова мягко опустилась на плечо. Рука, сжимающая горло, казалось, пропала в какой-то момент, потерянный в невесомом сгустке памяти, и нашла новый путь, искривляясь под конечностью, через грудь к плечу, сминая кожу. Почувствовал, как напряглись пальцы, когда его подтянули ближе.       — Ты не представляешь, как долго я хотел такого Дестроера, — они вздохнули в ухо, снова, с ещё большим удовольствием и каплями тоски где-то позади.       Их голос был подобен шёлку, дешёвому, синтетическому, такому, который только выглядел гладким, но при соприкосновении с кожей лишь скрип, неудобство, торчащие металлические нитки, впивающиеся в каждую пору и вытестяющие содержимое. Если бы этот шёлк обернул шею, то душил, скручивал сильнее, так близко, вгрызаясь в кожу и не позволяя дышать, придавливая плоть к костям. Он оставлял глубокие следы и сыпь, что жгли и зудели, заставляя желать содрать кожу, просто чтобы избавиться от этого. Тугой, грубый, липкий, каким бы гладким не выглядел.       Гладкий и нежный, напугавший до беспамятства.       — С тех пор, как я увидел твое создание первой системы черных дыр, я хотел…хах, я хотел увидеть больше, увидеть, на что ты способен… Когда не зациклен на мелкой работе, — Дестроер почувствовал наклон, окрепшую хватку, пальцы тёрлись, практически лаская, их речь немного ускорилась, самую малость; это было самое близкое к волнению из всего, что он когда-либо видел.       Демиург снова подняли руки; чем расслабленнее они направляли энергию, тем меньший поток проходил через плоть — это было даже терпимо по сравнению с предыдущим, — но через мгновение возник ещё один, пробивающий с большей силой, мощнее, болезненнее. Каждая клетка была скована, рот открылся, чтобы закричать, но не вырвалось ни звука; горло сжалось, в миллионный раз удушая. Тело Дестроера существовало не для этого. Энергия не должна проходить таким образом. Она пробивала себе дорогу через те части, что были предназначены другому. Будто пробегает по внутренностям Демиурга, ища несуществующие органы, а потом тик заканчивается, возвращаясь с удвоенной силой. Боль расцарапывала разум, схлопывала реальность, кричала о том, что что-то не так.       Даже в обнимающей с каждой стороны бессознательности, даже сквозь разрывающиеся клетки Дестроер не мог не заметить изменение в чужой фигуре, не почувствовать, как губы, касающиеся ямки между шеей и плечом, дёргаются, выгибаются в замешательстве, когда новая чёткая материя образовалась перед ними. Возможно, проигравший гордился этим, Демиург были сбиты с толку, шокированы тем, что они не могли сделать желаемое.       Появилась форма — плоский прямоугольник — энергия, созданная для производства и заполнения материй, но без последней. Дестроер мог чувствовать это, к сожалению, мог чувствовать, как сила, которую у него крали, проходила через тело, мог чувствовать, как именно Демиург манипулируют, пытаясь вновь и вновь, мог чувствовать, как энергия достигала своей конечной стадии и просто выдыхалась.       Они пробовали, попытка за попыткой, проводя ещё больше силы, получая тот же результат. Дестроер извивался на коленях, отчаянно пытаясь убежать от боли, окисляющей полностью, продолжающей накатывать без конца, стягивающей конечности в узлы, которыми после можно будет украсить чью-то могилу.       Пока он не почувствовал внезапное облегчение.       Форма сдвинулась, на её месте оказался новорожденный предмет, в своей околоплодной оболочке, размыто болтающейся позади; для Дестроера.       Перед двумя божествами парило оконное стекло, оно не было аккуратным прямоугольником. Слишком острое, зазубренное по краям, с торчащими почти иглами, пищащее во все стороны. Такое, что лишь режет, рвёт, выворачивает, впивается и выдирает, оставляя глубокие вечные шрамы. Такое, что лишь разрушает.

Это сделал он?

      Дестроер не мог сказать наверняка. Не мог осознать, какая мысль волновала больше: его подчинение — подсознательно либо рефлекторно, — или Демиург, уже достаточно изучившие его тело, чтобы знать как правильно использовать энергию.       У проигравшего не было времени зацикливаться на этом, кожей он почувствовал, как чужая ухмылка снова размазывается по лицу.       — Ну, немного неряшливо, но пойдёт, — голос Демиурга позвякивал, вновь карамелизуясь; позволяя каплям слюны разъедать кожу и падать в пустоту, продолжая свою священную миссию.       Рука на груди потекла вверх, хватая за подбородок и заставляя поднять голову.       — Посмотри на себя, — приказали, направляя лицо к творению, пока Дестроер не нашёл свое отражение.

Что это.

      Он зажмурился и замотал головой, пытаясь вырваться из хватки.       Отражение было липким. Измученная плоть, растрёпанная, лишенная свободы, глаза едва открыты, расфокусированны, неожиданно неестественно опухли. Его лицо и грудь были измазаны слюной и слезами; он потерял самообладание, всё достоинство, оставил на своём теле лишь истеричную слабость и чужие прикосновения. Помогите.       Дестроер ненавидел это.       Ненавидел свою слабость, ненавидел предательское тело, получающее удовольствие от. этого. Ненавидел свой разум, что позволил ухватиться и привёл сопротивление к нулю. Но больше всего он ненавидел Демиурга. Самоненависть, вызывающая ещё и злость за свою беспомощность, не касалась их. Только страх. Одно кротчайшее мгновение, проблеск, увиденный в стекле, и он навсегда вгрызся в память. Эта улыбка, вдавливающая в кожу, получала столько удовольствия от его боли. Глаза, подобно подкожным паразитам, въедались в самую глубь, в самое нежное; они снимали все обереги и талисманы, наслаждаясь тем беспокойно копошащимся, когда он был самым слабым и уязвимым.       — Нет.

Пятнадцать.

      — Нет, нет, нет, прекрати! — Дестроер снова начал пытаться, взбалтывая мольбы с рыданием; заговорил впервые за то, что казалось часами. — Пожалуйста, хватит, нет!

Девятнадцать.

      — Пожалуйста, нет…       Единственное, что мог сказать.       — Пожалуйста! Нет, нет, нет-нет-нет, — задыхаясь в слезах, сглатывая удушливое пятно в горле, Дестроер больше не мог говорить; бормотать.       Двадцать пять.       Увидев свое отражение, лицо Демиурга, он резко упал в реальность, продолжая беспомощно сидеть на чужих коленях; всё ближайшее мгновенно хлынуло внутрь.       Он не разрешал.       Не хотел.

      

      Не хотел видеть себя. Демиурга.       Он не хотел видеть, слышать, чувствовать.              Он не хотел ощущать на себе запах Демиурга. Не хотел получать энергию из их рук.       Не хотел думать.       Лишь бы заснуть и никогда больше никогда не просыпа—       Звук бьющегося стекла вывел из мысленной бездны. Дёрнул головой, скорее инстинктивно, чем что-либо ещё, чтобы увидеть, как искажённый объект раскололся на несколько больших кусков. Доля секунды, дабы заметить рассеивающуюся фиолетовую энергию из трещин, слабое ощущение силы, вышедшей недавно; осознание того, что это уже сделал он, не Демиург.       Дестроер заметил нахмурившееся отражение, почувствовал насмешку над шеей, и тут же пожалел о своей подсознательной реакции. Как бы сильно не желал прекратить, страх был больше.       — Ты даже этого не можешь сделать правильно, — практически прорычали, обдавая разочарованием и горечью.        — Ну, — они вздохнули с наигранной простотой, когда остатки оглушающе разбились о поверхность, заставляя проигравшего напряженно вздрогнуть, — если ты действительно так возбужден, — Демиург саркастично прошипели и сплели руки снова, направляя свою энергию и формируя ещё одно облако. — Как насчёт того, чтобы поделиться этим со всем миром?       Камера, внезапно понял; они делают камеру. Несмотря на несуществующее желание небыть сейчас, он всё ещё мог понимать происходящее, видя создание смутной коробки, чувствуя реакцию тела и совмещение силы воедино. Это было так же унизительно, как и всегда, но ломающей боли не было.       Возникла камера, физическая и реальная, она совершенно не выглядела сюрреалистично или неправильно, точная копия используемых на съёмочных площадках. Дестроер нахмурился в замешательстве.       Как это должно использоваться?       Момент расплывчатого анализа был прерван Демиургом, сжавшим за подбородок и потянувшим к объективу.       — Все увидят, насколько на самом деле ты жалок, — ровно через секунду камера звуком проинформировала о начале записи, загорелся красный огонёк, будто они плеснули: «Мотор!»       — Проверка, проверка. Раз, раз, два три! — Демиург весело напевали; на лад шоуменов, хотя у них даже не было микрофона. Ещё один толчок энергии, быстро слеплетённный в нечто другое. Большой экран рядом с камерой, ни к чему не подключенный. — Может ли наш первый счастливый гость показать себя? — щелчок пальцами, экран вспыхнул. Находящееся там едва не заставило сердце Дестроера остановиться.

Инносент.

      — Нет! — он немедленно бросился вперёд, крепкие руки так же быстро остановили, оттащив назад. Инносент! Они сражались вместе; где он—. Где он был?! Что сделали Демиург?!

Двадцать шесть.

      — ДГ? — вытекающий ужас проигравшего будто передавался воздушно-капельным, голос Инносента звучал невозможно испуганно, нервно; его взгляд бегло переключался между экраном и тёмной областью, где тот находился. — Что происходит?       Дестроер яростно замотал головой. Инносент не мог быть здесь! Не мог этого видеть!       — Нет! Инносент, нет, пожалуйста! Прошу, не на—, — чужая рука с силой прижалась ко рту, создавая крохотные раны рядом с зубами.

Двадцать семь.

      — Ох, Инносент! — они весело поздоровались, будто это был приятный дружеский звонок, а не. — Поздравляю! Вы получили эксклюзивную возможность лицезреть единственный в своем роде продукт! Первое сотрудничество между богами Созидания и Разрушения с момента сотворения Земли!       — Да-а, действительно волнующее событие, достойное помпезного названия, не так ли? — риторически смотрели Демиург, их взгляд на мгновение упал на Дестроера. — Как насчет… — склонили голову в притворном созерцании, прежде чем их сладкая улыбка раскрылась, растягивая кожу в складки, а медовой тон оброс плесенью, — Просто убей меня. Два.       Демиург сцепили руки с чужими, новое образование начало развиваться.       Дестроер беспомощно-отстраненно наблюдал за процессом, за вытягивающимися и сжимающимися углами, лопающимися пузырями энергии, иногда хаотично скручивающейся формой, а после практически падающей квадратом. Решётка. Пазл.

Игра.

      Словно то, что делали Демиург было какой-то детской игрой.       Дестроер болезненно зажмурился и со стыдом отвернулся, не желая смотреть в лицо Инносенту, Демиургу, тому, что будет дальше.       У него не было выбора, они снова, снова, будто это хватание — кокаин, а Демиург ебаный наркоша, что не может выдержать и часа без дозы. Взялись за голову проигравшего, царапая ногтями кожу, хрустом дёрнули назад, наверх, заставляя смотреть в объектив, в стекло, отражающее опустошенное, испорченное, годной лишь для свалки тело и. их.       с этой садисткой радостью, обливающей горящим бензином внутренности, улыбкой, что почти разделила голову пополам к концу монолога.       — Давай устроим шоу.

***

Сорок восемь.

      Большая часть воспоминаний о том, что делали с ним во время «шоу», утонула в той части разума, что бережно сохранит их для будущей истерики, которая срежет все набухшие невидимые барьеры, отделяющие от реальности. Дестроер несколько раз смутно замечал прикосновения к губам и ту самую, первую, ещё лишь конфузившую боль в горле, но остальное действительно утопилось. Оставляя его, едва поддерживающего себя в сознании, слабого, уставшего, совершенно одного, позволяя лишь «просыпаться» иногда, чтобы после снова упасть.

***

Семьдесят семь.

Моменты, когда у Дестроера находились силы для борьбы не имели значения. Никакого.       Демиург точно знали, как слышать тело проигравшего, как управлять им, как видеть пределы и поведение его сил, чтобы использовать, создавать то, что они хотели. Замечать ту самую реакцию плоти, позволяя себе смеяться и обманываться, будто они не делают ничего омерзительного, заставляя выгибать спину от удовольствия; улавливать моменты, когда Дестроер начинал своё бормотание, чтобы зажать рот и заткнуть.       Чего они не знали, не хотели слушать — Дестроера. Игнорировали все истошные, уставшие, плачущие «нет», игнорировали все попытки вырваться, все крики, слёзы, слюни, мольбы. Демиург просто опять скрыли рыдающий источник звука, стекающе нежно гладили и успокаивали, до тошноты смягчая голос, продолжая свои движения, доводящие конечности до дрожи; осыпали комплиментами, говорили, как у него отлично получается, какой он хороший мальчик. А потом использовали эту же руку, чтобы случайно довести до сухих рыданий. Прекратите.

***

Сто три.

      Дестроер не знал, как долго это длилось, не мог ничего вспомнить из того, что с ним делали. Пробелы в памяти охватывали, как он полагал, несколько часов за раз.       Не мог решить, должен ли быть благодарен за это. Не хотел представлять, какие мерзости могли быть сделаны с телом. Или как тревожно то, что он никогда не сможет полноценно узнать всё.       Дестроер просто продолжал считать то, что находил в луже разума. «Нет» один, «нет» два, «нет» три, «нет» четыре, «нет» пять, «нет» шесть, «нет» семь, «нет» восемь, «нет» девять, «нет» десять, «нет» одиннадцать, «нет» двенадцать», «нет» тринадцать, «нет» четырнадцать, «нетпятнадцать, нет», шестнадцать-нет -семнадцать-нет-восемнадцать-нет-девятнадцатьнет-двадцатьодиннетдванет-тринетчетыренетпятьнетшесть-нет-девятнадцатьнет-двадцатьодиннетдванет-тринетчетыренетпятьнетшесть-двадцатьодиннетдванет-тринетчетыренетпятьнетшесть-нетсемьнетвосемьнетдевятьнетдесятьнеттридцатьтринетдвенадцатьнетпятнадцатьнетшестнадцать…       Всякий раз, когда Демиург делал что-то ещё, вызывающее беспокойное смятое мычание, он говорил «нет». Просто чтобы ухватиться. Добавить ещё одну секунду к концу. Медленному, слишком медленному.       Пока его внезапно не уронили на пол.       Звуковой сигнал, оповещающий об остановке записи, хотя они даже не заметили движений Демиурга. Инстинктивное внимание, которое всегда цеплялось за них, за самую большую опасность, даже когда он в бездне сознания, чтобы всегда успеть вернуться.       Только эта информация дошла до Дестроера, когда он обхватил руками живот, сворачиваясь калачиком; кожа почти отклеилась.       Едва не вырвало.       Он тихо плакал, икал, задыхался, дрожал и ронял слёзы со слюной, не в силах сглотнуть, пачкая подбородок, пол, руки, грудь жидкостями, щедро льющимися из раскалывающегося сознания. Внезапно вобрав струйку, ещё не упавшую, пытался бороться с кашлем, бьющем пульсациями в кончики пальцев и голову. Дестроер пересел на четвереньки, чтобы попытаться усмирить неконтролируемые тики конвульсий, сотрясавших тело.       Закончилось так же, как и началось. Удар, разбрызгивающий слюну обратно на пол. Находящийся рядом с напоминанем о произошедшем пар привлёк внимание больше, чем блеск нескольких разбросанных предметов, которые Демиург заставили его сделать. Шепот голубой энергии, слетающий с губ и быстро рассеивающийся в пространстве.       Она не принадлежала Дестроеру.       И так его вернули к существованию? Спасительный объём, что удерживал в безопасности, защищая от шока и разобщённости, сломался. И реальность, осколками царапая едва функционирующее тело, нахлынула, вытащила ещё один приступ рыданий и судорог.       — Вставай, — скомандовали Демиург. Дестроер сделал это мгновенно.       Лишь желание успокоить, не делать ничего, что могло бы вызвать гнев. Он был так напуган, что прекратил всхлипывать на полуслове, с громким щелчком стиснув зубы.       Разбитость вернулась, сменяя положение кнопок защитного механизма. Он был настолько не в себе, выполняя всё инстинктивно, что переходил от едва держащейся головы к тому, чтобы за секунду оказаться на ногах. Даже если тело продолжало дрожать.       Это действительно сделал он? Или в этот момент Дестроер просто пренадлежал им? Кто-то, выглядящий и говорящий так же, поднимаясь с пола.       Он смотрел куда-то вперёд, не желая замечать насильно созданные предметы. Взгляд расфокусированно плавал по воздуху, пока не заметил дверь.       Выход?       Дестроер не допустил даже намека на подобную мысль. Знал, что далеко уйти не сможет. Знал, что Демиург поймают через секунду, опаляя топящим шёпотом.       — Я покажу место, где ты больше не сможешь причинять хаос, — тихий леденящий голос прошёлся по спине, обхватывая иглами каждый выступ. Руки легли на плечи проигравшего, тот всеми силами пытался не вздрагивать. — Тебе нравится?       Дестроер знал, что это всего лишь ирония, всего лишь ещё один мнимый выбор, будто сейчас ему позволят хоть что-то.       Он был готов согласиться на что угодно.       Всё, лишь бы не злить их.       Что угодно, только бы сбежать.       Дестроер кивнул, затуманенно смотря. Лицо было лишено всяких эмоций.       — Скажи это, — приказали.       — Да.