Татар теле

— Как по-татарски сказать, что я хочу, чтобы у меня мильен денег было? Рыжим пятном голова легла на мятые простыни, Олег смотрел сквозь. — Не помню. Татарский Олег слышал только в детстве, у бабушки в деревне; однако ни деревни, ни бабушки больше не было, а сам Волков стал петербуржцем — не татарином. В целом, Олег никогда не придавал значения своей татарскости. Надо сессию закрыть, Серого послушать — совсем извелся со своим проектом. Дай бог окупится, квартирку бы снять уже: Олег хотел остаться в Питере, обилие же московских денег и возможностей Сережу манили больше, а Волков соглашался. Есть всегда что-то важнее сомнений: выживаемость, отношения, сессия, общажные тараканы в размере ста штук и отсутствие пуховика на зиму. Если есть по полдошика в день — будет и пуховик. Не все же сразу? — Ну, Олеж, теперь можно и за этим твоим чак-чаком в Казань лететь! Из Домодедово вон вылет завтра. — Сколько вложили? — Сто двадцать процентов! — Сережа бросает кожанку на диван, поверх — перстень и наручные часы. — Не отметишь со мной? — Обнимает, в шею жмется, а оттуда шлейф одеколона с запахом мокрого асфальта и цитруса. — Не, я быстренько сделаю сперва макет и скину на проверку, — разулся посреди гостинной, сел на стол, — чтоб быстрее закончить и поедем мы уже в Казань! Не завтра, конечно, но поедем. Одиночество — это когда ты один. Когда из соседней комнаты доносится голос любимого, на столе лежит его огрызок, а футболка пахнет его телом — это не одиночество. В конце концов, сережина работа кормит обоих. Волков курит в окно и мечтает о Петербурге. Наверное, там проще настроиться на убийство: Олегу нравилось убивать. Монетизировать это бы еще — совсем бы песня была. С армии как будто не вернулся, спецназ же — все больше и больше хочется. Да и Серый справится с разлукой, как показывает практика, на ура. Наверное, если Олег войдет в квартиру через триста шестьдесят пять дней, то Разумовский продолжит говорить в соседней комнате, огрызок останется лежать на столе, а футболка, пусть и выдохнется, будет таким же напоминаним о конопатом, каким она есть и в его присутствие. Вип-ложа в Александринке значила, что сирота-айтишник не хуже императора. Много в антракте не обсудишь, надо бы ответить наконец на СМС: «Сирийский не похож на татарский. Ни черта не понимаю» «Сам решил заработать, у нас-то тут все по-русски))» «Драйва нет. Тут зато весело» «Тебя ведь не убьют?» «Хуй меня убьешь. Тем более, это на три дня» «По сравнению с армией разок моргнуть, конечно Сарказм» «Ты все равно просидел перед ноутом» «Зато теперь я могу купить тебе всю Казань» «Да ну?» «Противный» Сережа обещал посмотреть фильм, но отрубился, лежа на Олеге, в первые секунды. Дыхание было ровным, нос чуть сопел, рука сжимала олеговскую. Спокойствие и тревожность. Быстрее бы рассвет. — Как по-татарски сказать «доброе утро», кстати? — Не помню я, че привязался, — Олег зевает и натаскивает на себя футболку. — Ты сердитый. — Я в Венеции, я не могу сердиться, — Волков улыбнулся. — Это, конечно, не Казань. — Да, воды побольше. Олег лежит на полу и чувствует кровь в легких, которые захлебываются. Рука не чувствуется вообще. Ощущение, что все содержимое живота вываливается на пол. Боль настолько невыносимая, видимо, что не болит ничего. Разумовский подбегает. Дрожащие руки обхватывают голову, губы шепчут «нет-нет-нет», дыхание на щеку падает, но все бесполезно — сознание потихоньку отключается. — Олеж, Олеж! — Виноватое нытье над ухом: сказать-то и нечего. — Не я это, не я, я не хотел, я- Не отключайся, Олеж, думай! Сколько будет два плюс два? Как сказать «спасибо» по-татарски? — Ты не свозил меня в Казань. Узкие тюремные коридоры были уже настолько родными, что и не думалось о них ничего плохого. Лязг железа, топот сапог в эхе, шум, голоса — все до одинокой двери в конце. Она со скрипом открывается и роняет свет на длинные рыжие патлы спящего на полу. — Олежа? Дверь захлопнулась. Вдох-выдох. Глаза у него добрые и губы обкусаны, как десять, двадцать лет назад. И голос его, его голос, родной. — Мин сиңа кичерә алмыйм.* — Чего? — Я люблю тебя, — Олег обвил шею Сережи и прижал его к себе, целуя в висок. — Я покажу тебе Казань, оказывается, она очень похорошела.